В начале 1960-х годов бельгийская гражданка обвенчалась с израильтянином-евреем на Кипре и приехала в Израиль — только чтобы узнать: чиновник реестра населения записывать её замужней отказывается. Дело дошло до Верховного суда. Суд большинством голосов постановил: регистратор — не судья. Его дело — принять документ и внести запись, а не разбираться в тонкостях религиозного права и международных норм. Этот принцип — разграничение между административной функцией и судебной — лег в основу израильского публичного права и стал отправной точкой для целого ряда последующих решений Верховного суда по самым болезненным вопросам государственной и личной идентичности.
Брак на Кипре: как всё началось
Осенью 1961 года гражданка Бельгии Генриетта Анна Катарина Функ познакомилась в Израиле с доктором Израэлем Шлезингером — израильским евреем. Дело шло к свадьбе, но здесь возникло препятствие, хорошо знакомое многим израильтянам и сегодня: в еврейском государстве гражданского брака нет. Раввинат женит евреев по еврейскому закону — и никого больше. Пара нашла выход, к которому прибегают тысячи пар и поныне: полетели на Кипр.
В конце 1961 года в Никосии состоялась гражданская церемония. Подлинность брака удостоверила копия местных актов гражданского состояния, заверенная кипрским министром внутренних дел. После этого Генриетта заглянула к бельгийскому консулу в Лимасоле: тот внес запись о браке в её паспорт, поменял фамилию на Шлезингер и зафиксировал всё в журнале посольства. Документы были в полном порядке.
Вскоре молодая жена приехала в Израиль — сначала как туристка. Попытка получить вид на жительство провалилась. Но настоящие неприятности ждали впереди.
Чиновник как судья: отказ и его подоплека
Когда в начале 1962 года Генриетта Шлезингер обратилась в тель-авивское бюро реестра населения за удостоверением личности, ей сообщили устно — письменный отказ она так и не получила, — что замужней её не запишут и фамилию Шлезингер в документ не внесут. Адвокат подал повторное ходатайство уже в министерство внутренних дел. Оно осталось без ответа.
Позиция министерства была следующей: брак между евреем и нееврейкой юридически недействителен, а значит, и регистрировать нечего. Ведомство ссылалось на Закон о юрисдикции раввинских судов 1953 года, согласно которому браки евреев в Израиле заключаются по законам Торы. Циркуляр 1962 года инструктировал регистраторов: дела о смешанных браках самостоятельно не решать, а передавать «на рассмотрение отдела».
«Отдел» вынес вердикт: поскольку закон «не допускает смешанных браков», Генриетта замужней не считается. Между тем её муж в реестре уже числился женатым — как выяснилось, по ошибке нерасторопного чиновника, запутавшегося в противоречивых инструкциях начальства. Один и тот же брак оказался одновременно существующим и несуществующим — в зависимости от того, чье удостоверение личности смотришь.
Дело поступило в Верховный суд. Суд обязал министра внутренних дел объяснить, почему он отказывается признать заявительницу замужней и выдать ей соответствующее удостоверение личности. В ходе разбирательства министерство пошло на частичную уступку: вид на жительство Генриетте наконец предоставили. Но вопрос о регистрации брака остался предметом спора.
Что такое реестр населения — и чем он не является
В центре спора оказался вопрос, который поначалу кажется техническим: каков правовой статус реестра населения и что, собственно, вправе делать отвечающий за него чиновник?
На тот момент израильский реестр населения велся на основании Ордонанса о реестре населения 1949 года. Каждый житель страны обязан сообщать регистратору стандартный набор сведений — имя, фамилию, дату рождения, гражданство, семейное положение. На основании этих данных выдается удостоверение личности. Нигде в ордонансе регистратор не наделялся функциями судьи или трибунала. Его задача — зафиксировать то, что гражданин сообщил, а не выносить суждение об истинности этих сведений. Причем сам ордонанс прямо оговаривает: записи в реестре не имеют доказательственной силы. Реестр — это статистика, а не правоустанавливающий документ.
Ещё в 1958 году юридический советник правительства разработал для регистраторов подробные ведомственные инструкции. Смысл их был прост: гражданин, обращающийся к административному органу, пользуется презумпцией добросовестности. Регистратор вправе потребовать подтверждающие документы, но как только они представлены и нет оснований сомневаться в их достоверности — он обязан произвести запись. Инструкции особо подчеркивали: регистратор «не судья и не блюститель религиозных предписаний», а гражданские административные органы «не вправе и не способны» выносить решения по вопросам религиозного запрета или дозволения.
В 1960 году министр внутренних дел эти инструкции отменил, а в 1962-м распорядился направлять дела о смешанных браках «на рассмотрение отдела». Именно это противоречие — между логикой самого ордонанса и произвольными ведомственными циркулярами — стало главной точкой разрыва в деле Шлезингер.
Мотивировочная часть: логика большинства
Суд большинством голосов согласился с позицией Генриетты Шлезингер. Основное мнение большинства сформулировал судья Зусман; к нему присоединились Берензон, Виткон и Мани.
Суд разъяснил: абсолютно излишне было ставить вопрос о действительности брака применительно к регистрации в реестре населения. Вопрос стоит иначе: вправе ли регистратор отказать в регистрации? И ответ — нет.
Судья Зусман разобрал структуру ордонанса и пришел к выводу: полномочия регистратора сугубо административные, он собирает статистические данные, а не устанавливает правовой статус граждан. Ни один суд, ни один трибунал не передавал ему юрисдикцию по семейным делам. Отсюда принципиальный вывод: если судебных полномочий у регистратора нет, он не может присваивать их себе самочинно. Решать, действителен ли брак, — значит вторгаться на чужую территорию.
Затем суд задал риторический вопрос, на который у министерства не нашлось ответа: кто из рядовых регистраторов способен разобраться в коллизии правовых систем применительно к смешанным бракам?
Судья Зильберг — один из ведущих специалистов страны в области международного частного права — в своем особом мнении сам признал, что был в шаге от противоположного решения. Если опытнейший судья Верховного суда стоит на краю пропасти сомнения, разумно ли предъявлять те же требования к чиновнику бюро регистрации? Очевидно, что законодатель, учреждая реестр населения, никакого специалиста по международному частному праву туда не планировал.
Суд также сформулировал критерий достаточного доказательства. Генриетта предъявила брачное свидетельство, выданное кипрскими властями, и консульскую запись из матрикульного журнала бельгийского посольства. Этого более чем достаточно для первичного доказательства того, что брак был заключен. Сам факт церемонии подтвержден — и на этом функция регистратора исчерпана.
Но, пожалуй, главным было следующее соображение. Суд отметил: совершенно непонятно, какой орган вообще правомочен признать этот брак недействительным. Окружной суд — не вправе, потому что заявительница иностранная гражданка, а полномочия по расторжению браков с участием иностранцев ограничены. Раввинатский суд — тоже не вправе, поскольку его юрисдикция распространяется лишь на браки евреев. Нет ни одного органа, который мог бы сказать с определенностью: этот брак недействителен. В таком правовом вакууме принцип «пока суд не признал брак недействительным — ты замужняя» — не произвол, а здравый смысл.
Правомочность инструкции, предписывающей передавать дела о смешанных браках «на решение отдела», суд отверг: отделу нечего решать, раз у него нет судебных полномочий. Ссылку на Закон о раввинатских судах суд отклонил как попытку применить норму, регулирующую браки евреев внутри страны, — к браку, заключенному за рубежом гражданкой другого государства.
Итог: условный приказ стал окончательным. Министр внутренних дел обязан внести в реестр запись о том, что Генриетта Шлезингер — замужняя женщина.
Особое мнение Зильберга: в шаге от другого решения
Особое мнение судьи Моше Зильберга — одного из самых блестящих правоведов в истории израильского судопроизводства — занимает добрую треть всего текста решения и представляет собой самостоятельный трактат. Зильберг проголосовал против: по его мнению, условный приказ следовало отклонить.
Зильберг не отрицал, что регистратор — всего лишь чиновник. Он, однако, отказался принять тезис, будто тот обязан записывать всё подряд, “не включая голову”. Если чиновник убежден, что человек перед ним не является замужним, принуждать его к ложной записи — значит делать его соучастником лжи. Суд сам в том же тексте констатировал недействительность брака — как же после этого он может приказать зарегистрировать заявительницу замужней?
Куда более значимой была та часть особого мнения, которую сам Зильберг адресовал будущему законодателю. Он провел детальный коллизионно-правовой анализ: применяемая к Шлезингеру норма — это израильское право, а израильское религиозное право браков между евреями и неевреями не признает. Английский общий закон, действующий в Израиле в силу мандатного законодательства, придерживается «кумулятивной» теории: брак действителен лишь тогда, когда он действителен по личному закону обоих супругов. Следовательно, даже если бельгийское право такой брак допускает, по израильскому праву он всё равно недействителен.
Но Зильберг был исключительно честен в своих сомнениях. Он сам перечислил случаи, в которых признал бы брак действительным. Первый: если бы выяснилось, что бельгийское право оценивает действительность брака отдельно для каждого из супругов — по его собственному национальному закону, — а не требует, чтобы брак был законным сразу для обоих. По бельгийскому праву брак христианки с евреем вполне допустим, и тогда для Генриетты он был бы действителен, пусть даже для мужа — нет. Второй: если бы суд исходил не из того, гражданами какой страны являются супруги, а из того, где они собираются жить вместе, — а жить они могли и не в Израиле. Наконец, именно так в итоге и получилось: никакого однозначного ответа нет, всё зависит от угла зрения. Зильберг написал прямо: «клянусь небом и землей, что был в шаге от противоположного решения».
В конце своего мнения Зильберг обратился к законодателю с конкретным предложением: разрешить регистраторам вносить уточняющую пометку — «состоит в гражданском браке» или «состоит в религиозном браке» — вместо абстрактного слова «женат/замужем». Это, по его мысли, сняло бы напряжение в большинстве спорных случаев, не ввязывая реестр населения в войну между религиозным и светским лагерями. Рекомендация осталась благим пожеланием.
Заключение
Решение по делу Функ-Шлезингер давно стало частью израильского правового словаря. Тезис о том, что административный орган не вправе присваивать себе судебные полномочия, суды повторяли снова и снова — прежде всего в делах о самом болезненном вопросе израильской идентичности: кто считается евреем? Уже несколько лет спустя, рассматривая дело Шалит о записи «национальности» в удостоверении личности, а потом — многочисленные дела о регистрации новообращенных и детей от смешанных браков, Верховный суд неизменно возвращался к логике, выработанной в 1963 году: реестр фиксирует факты, а не разрешает правовые споры.
Принцип «регистратор - не судья» оказался универсальным. Он работает всякий раз, когда государственный чиновник пытается выйти за пределы своих полномочий и вынести суждение, которое ему никто не поручал. Граница между тем, что фиксирует реестр, и тем, что устанавливает суд, была проведена именно здесь — в деле о кипрском браке бельгийки и израильтянина.
Наконец, это дело обнажило системный изъян израильского права в сфере личного статуса. Отсутствие единого гражданского закона о браке порождает правовой хаос, при котором один и тот же человек оказывается женат с точки зрения одного суда — и холост с точки зрения другого. Зильберг назвал эту ситуацию «правом как функцией судьи». С тех пор прошло более шести десятков лет. Воз и ныне там.
Артур Блаер, адвокат, управляющий партнер
Член комиссии по миграционному праву при коллегии адвокатов
Специализация: миграционное, семейное и корпоративное право