[...] Теперь в Клушине стояла эсэсовская часть. Наш дом занял фашист Альберт. Он заряжал аккумуляторы для автомашин. На досуге любил развлекаться. То на глазах у голодных ребят скармливал собаке консервы, то начинал стрелять по кошкам, то принимался рубить деревья в саду. Детей наших он ненавидел. Однажды Юра ворвался в землянку с воплем:
— Альберт Бориску повесил!
Я кинулась наверх. На дереве, подвешенный за шарф, висел мой младшенький. А рядом, уперев руки в бока, закатывался от смеха фашист. Я подлетела к яблоне, подхватила Бореньку на руки. Ну, думаю, если Альберт проклятый воспрепятствует, лопатой зарублю! Пусть потом будет, что будет. Не знаю, какое у меня лицо было, только Альберт глянул на меня, повернулся, в дом зашагал—сделал вид, что его кто-то окликнул. А я мигом в землянку.
Раздели мы с Юрой Бореньку, уложили на нары, стали растирать: смотрим — порозовел, глаза приоткрыл. Когда он в себя пришел, я увидела, что с Юрой творится неладное. Стоит, кулачки сжал, глаза прищурил. Я испугалась. Подошла, на коленки к себе сына посадила, по голове глажу, успокаиваю:
— Он же нарочно делает, чтобы над тобой тоже поиздеваться, чтобы за пустяк убить. Нет, Юра, мы ему такую радость не доставим!
Думала, убедила сыночка. Прошло несколько дней, слышу, Альберт с мотоциклом своим возится, завести не может. Вышла из землянки, наблюдаю издалека. А уж когда он из выхлопной трубы мусор какой-то выковырял, сразу же поняла. Альберт ругнулся, к нам зашагал. Я к нему навстречу пошла, он мне на ломаном русском и говорит:
— Передай твой щенок, чтобы мне на глаза не попадаться.
На большее не решился. Фронт тогда уже дрогнул, артиллерийская канонада не умолкала. Всем было ясно: немцам здесь долго не продержаться.
Несколько дней Юра не ночевал в землянке — устроила я его у соседей, подальше от ненавистного Альберта. Когда Юра вернулся, я все наказывала ему:
— Не подходи ты к немцам. Держись подальше! Да и за братом следи.
А тут со мной самой чуть не произошла беда. Пошли мы накосить травы. Покос выбрали подальше, старались фашистам на глаза не попасться. Но разве рассчитаешь?
Смотрим, едет на повозке немец. Приблизился, сошел, поинтересовался, для чего косим, косу зачем-то взял. Тут его конь потянулся ко ржи, что рядом росла. Я по крестьянской привычке хотела отогнать коня, махнула на него рукой. Немец что-то выкрикнул, да как взмахнет косой! Как я успела отпрянуть — не знаю. Фашист загоготал, мой испуг его развеселил. Отсмеялся, на повозку сел, дальше поехал. Я косить не в силах. Руки-ноги дрожат.
Клушино наше, как я говорила, было прифронтовым. Войск немецких стояло немало. Село часто подвергалось обстрелу нашей артиллерии, налетам советской авиации. Мы сидели в землянке, считали бомбовые удары, артиллерийские залпы, но воспринимали их как привет Родины.
Припоминаю: в конце лета это было, пошла я со старшими детьми на соседний луг накосить травы. Вдруг послышался гул самолетов. Глядим — наши летят. Складно так, враз разворачиваются и пикируют на село. Прикинули: метят в немецкий склад. Фашисты ответный огонь открыли, подбили один бомбардировщик, огонь на нем вспыхнул, он летит низко, над крышами. Весь в огне, как большой костер, а сам стреляет и стреляет, развернулся и опять вдоль улицы летит. Там фашистской техники, войск полно было. Валентин вскочил, руками размахивает, кричит:
— Так их! Бей гадов![...]
18 февраля 1943 года поутру раздался стук прикладом в дверь нашей землянки. Я открыла. Гитлеровец, остановившись на пороге, обвел вокруг взглядом, глаза его задержались на Валентине:
— Одевайся! Выходи!
Я попыталась протестовать, но он замахнулся на меня автоматом:
— Шнель, шнель! Быстрее! Германия ждет!
Автоматчики согнали на площадь молодых парней, построили, окружили и повели. Угоняли в неизвестность, в неволю. Как разрывалось мое сердце! Считали денечки: где же, где наши? Немцы отходили.
Воспоминания Анны Тимофеевны Гагариной, записанные с ее слов Татьяной Копыловой.
