Лев Шестов — философ, критик, "пасынок времени", как называл его Владимир Паперный, — создал учение, которое трудно вписать в рамки какой-либо школы или направления . Он был мыслителем "беспочвенности" и "абсурда", но его философия парадоксальным образом питалась не отвлеченными категориями, а живой тканью литературы .
Для Шестова литература была не просто предметом анализа, а единственно возможным способом говорить о самом важном — о трагедии человеческого существования, о "проклятых вопросах", о Боге, о смерти. Вглядимся же в эту странную и мучительную оптику. Что значит читать по-шестовски? И чему может научиться у этого "неверующего" (как называл его Толстой) тот, кто сегодня садится за письменный стол?
Против разума: философия трагедии
Чтобы понять отношение Шестова к литературе, нужно прежде всего понять главный нерв всей его мысли. Это — непримиримая, исступленная борьба с Разумом. С разумом как с тираном, навязывающим миру свои законы: причинность, логику, неизбежность, "стены" и "границы". Разум учит нас, что дважды два — четыре, что смерть неизбежна, что страдания необходимы, что зло неустранимо. Он создает этику, мораль, "добро", которые якобы должны примирить нас с ужасом бытия.
Шестов всем своим существом восстает против этого. Он — адвокат абсурда, защитник невозможного. Его учителя — не философы-систематики, а пророки и художники: Иов, который дерзнул спорить с Богом, Паскаль, ищущий веры "стеная", Достоевский, открывший подполье, Ницше, сошедший в безумие . Свой "первый учитель философии" Шестов видел в Шекспире . Это глубоко символично: не трактат, а трагедия "Гамлет" становится для него отправной точкой.
"Нужно искать того, что выше... добра, нужно искать Бога", — пишет Шестов в ранней работе о Ницше . Этот поиск лежит за пределами рационального. И именно там, где бессильна философия с ее силлогизмами, начинается территория литературы.
Литература как голос бытия
Какова же функция литературы в этой битве? Шестов дает неожиданный и смелый ответ: литература есть познание бытия. Но познание особого рода. Если философия, по Шестову, основывается на рациональном мышлении и ищет абсолютных, всеобщих правил, то откровение художника даётся иначе. Оно познается только через личный опыт, через прикосновение к бездне, через то, что исследователи называют "экзистенциалами" — предельным состоянием человеческого духа.
Мир художественного творчества, утверждал Шестов, определяется не логикой и не моралью, а "произволом писателя" — его интуицией, его прозрением. "Произвол" — здесь ключевое. Оно означает свободу от диктата "очевидностей", от власти самодвижущихся истин. Художник творит не потому, что он умен или добродетелен, а потому, что одержим своим видением. Он говорит не то, что "должно" говорить с точки зрения здравого смысла, а то, что открылось ему в минуту предельного напряжения.
Шестов не просто анализирует тексты. Он "странствует по душам" — так называется одна из его книг. Его интересует не структура романа или стиль, а лицо автора, которое проступает сквозь строки. Суть его метода: важно книгу прочесть, закрыть и постараться о ней забыть. Лишь то, что останется в памяти, сущность книги, "музыка" её, ценно. Ни конспект, ни цитаты, ни идеи, а то неуловимое "между строк" — вот что важно. "Музыка" книги — это её душа, её уникальный тон, крик или шепот, обращённый к Вечности.
Урок Чехова: творчество из ничего
Особое место в этом "странствовании" занимает Чехов. Шестов первым увидел в чеховской манере не просто "тоску" или "пессимизм", а совершенно новый принцип мышления. В "Апофеозе беспочвенности" он размышляет о том, как Чехов строит свое повествование.
Чехов для Шестова — писатель, который отказался от "мировоззрения". Он не предлагает читателю утешительных идей, не строит зданий, не учит жить. Его рассказы фрагментарны, они обрываются "на полуслове", они не дают ответов. Это "творчество из ничего" — из пустоты, из тишины, из сознания, что все прежние "истины" умерли. И в этой фрагментарности, в этой незавершаемости Шестов увидел отражение подлинной структуры мира и человеческого существования — принципиально нецелостной, не поддающейся окончательному синтезу.
Чехов не проповедует. Он показывает. Его задача — не доказать, а засвидетельствовать. "Об этом и только об этом нужно рассказывать", — мог бы сказать его герой. О том, что умирает человек, что рушатся надежды, что жизнь уходит сквозь пальцы. И в этой безыскусности, в этом отказе от риторики и морализаторства — высшая правда.
Что взять писателю из подхода Шестова?
Первый урок: доверяйте своему "произволу". Не бойтесь быть субъективным. Не бойтесь идти против течения, против "общих мест", против моды. Та интуиция, которая ведет вас, та "музыка", которую вы слышите внутри, — это и есть ваш главный инструмент. Она ценнее любых вычитанных истин .
Второй урок: пишите о самом важном. Шестов всю жизнь думал только "о самом важном" — о "началах и концах", о жизни и смерти, о Боге и отчаянии . Спросите себя: о чём ваша книга на самом деле? О чём этот крик, если отбросить сюжет, описания, диалоги? Если за текстом нет экзистенциального вопроса, если он не "болит" — он мёртв.
Третий урок: ищите лицо, а не идею. Всегда думать о "самом важном", только о "самом важном" и твердить. Эту заинтересованность нельзя подделать. Читатель всегда чувствует фальшь. Не старайтесь быть умным, старайтесь быть настоящим. Пусть сквозь ваши слова проступит ваше лицо, ваша душа.
Четвёртый урок: не бойтесь фрагментарности и недоговорённости. Мир не целен, он рассыпается. И литература, которая пытается склеить его осколки насильственным синтезом, лжёт. Позвольте тексту дышать, позвольте ему обрываться там, где обрывается понимание. Чеховская манера, уловленная Шестовым, — это манера предельной честности. Не давайте ответов, если их нет. Оставляйте читателя наедине с вопросом.
Пятый урок: боритесь с "очевидностями". Шестов всю жизнь воевал с самоочевидными истинами. Для писателя это важнейшее качество — видеть необычное в обычном, сомневаться в том, во что все верят. Помните: дважды два четыре — это скучно. А вдруг где-то "дважды два может быть и пять"? Именно там, за стеной "очевидного", начинается настоящая литература.
Кто сегодня берёт в руки перо, стоит помнить: писать — значит биться головой о стену. Биться в надежде, что однажды стена рухнет.