Есть такой старый актёрский принцип — хочешь сыграть злодея, найди в нём что-то человеческое. Хочешь сыграть героя — найди в нём слабость. Только тогда зрителю будет не скучно.
Михаил Ефремов всю жизнь был блестящим актёром. А потом взял — и сыграл самую страшную роль без всякого сценария. Без режиссёра, без репетиций, без права на второй дубль.
Восьмое июня две тысячи двадцатого года. Садовое кольцо. Пьяный за рулём — и чужая жизнь, оборвавшаяся в один момент. Суд. Семь с половиной лет. Белгородская колония номер четыре.
И вот — апрель две тысячи двадцать пятого. Ворота открываются.
Михаил Ефремов вышел на свободу. Отсидел четыре с половиной года из назначенных — УДО за примерное поведение. Хотя, честно говоря, едва не лишился этого самого УДО: при обыске нашли запрещённый телефон. Пронесло.
Ну вот. Он снова среди нас. И теперь самое время разобраться — а что, собственно, произошло за эти годы с человеком, которого половина страны проклинала, а вторая — тихо жалела?
Присаживайтесь поудобнее. Разговор будет долгий.
Первый поступок — и он многое объясняет
Знаете, я всегда говорю: хочешь понять человека — смотри не на слова, смотри на первый поступок в критический момент. Когда всё рушится — или наоборот, когда всё вдруг налаживается — вот тогда и видно, что у человека внутри.
Ефремов вышел за ворота — и не поехал на праздничный ужин. Не помчался по магазинам, не залёг в дорогущем номере отеля, отмокая после колонии. Он поехал на Новодевичье кладбище. К отцу. К Олегу Ефремову — легенде МХАТа, человеку, тень которого, наверное, всю жизнь шла рядом с сыном — то грея, то давя своим величием.
О чём он там говорил — никто не знает. И не должен знать.
Но я вам вот что скажу: когда человек после почти пяти лет неволи первым делом идёт не праздновать, а держать ответ — пусть даже перед могильным камнем — это не поза. Это что-то настоящее.
Дальше жизнь, конечно, взяла своё и понеслась с привычной деловитостью. Режиссёры народ циничный, но не глупый — быстро сообразили: Ефремов после всего случившегося это не просто актёр, это событие. На такое зритель пойдёт. Никита Михалков пригласил его в «Мастерскую 12» на главную роль в спектакль «Без свидетелей» — напротив Анны Михалковой. Репетиции вовсю идут, премьера назначена на конец марта две тысячи двадцать шестого.
Режиссёр Кальварский — тот самый, с которым они работали ещё в доколонийскую эпоху — написал для него сценарий антиутопии. С нуля, специально под него. Гонорар тринадцать миллионов рублей — пять уже выплачено авансом. Фильм выйдет в две тысячи двадцать седьмом.
Театральные критики говорят, прикрывая рот ладошкой: соскучился зритель по Ефремову. Как бы к этому ни относиться.
Казалось бы — ну всё, хеппи-энд, занавес. Но не торопитесь. Дальше — интереснее.
Мужчина, которого не узнать — и это не комплимент прошлому
Его сын Никита рассказывает про отца с такой смесью любви и изумления, что слушать это — отдельная история.
— Папа с трудом привыкал к свободной жизни. Сделал зубы — в колонии почти всю нижнюю челюсть потерял. И всё удивлялся китайским машинам на дорогах — их же не было, когда он садился.
Вот эта деталь про китайские машины — она меня каждый раз останавливает. Это же не просто курьёз. Это образ. Человек выпал из времени на пять лет — и мир за это время стал другим. Другие машины, другие цены, другие лица на экранах.
Но главная перемена — не снаружи. Внутри.
Михаил не пьёт. Совсем. Вообще. Продавец в элитном винном магазине на Пречистенке — заведении, которое Ефремов посещал почти ежедневно и стабильно уходил оттуда с бутылками по двадцать-тридцать тысяч рублей — разводит руками: не появляется. Завязал.
Бросил курить — лёгкие забастовали прямо в колонии, пришлось срочно ехать в Кисловодск на лечение.
Те, кто видит его сейчас на репетициях, говорят почти одинаково: другой человек. Подтянутый, собранный, без характерной одутловатости, без запаха, который раньше опережал его появление в комнате. Приезжает сам, за рулём, вовремя.
Ну хорошо. Хорошо же, правда? Человек переломил себя — это дорогого стоит, и я это искренне признаю. Но вот теперь держитесь, потому что здесь история делает поворот, которого многие не ожидали.
То, о чём предпочитали молчать
Двадцать три года — это, дорогие мои, очень большой срок. Это не роман, не увлечение, не «встречались какое-то время». Это жизнь. Общая. С общим домом, общими детьми — их у Ефремова и его пятой жены Софьи Кругликовой трое, — с общей памятью обо всём хорошем и плохом.
Когда Михаила посадили, Софья осталась. Не ушла, не громко хлопнула дверью, не дала интервью с рыданиями. Держалась. Ждала. Приезжала.
И вот пока она ждала — выяснилась одна вещь, которую в семье явно не афишировали.
Ещё до посадки у Ефремова начался роман с актрисой Дарьей Белоусовой — сорок один год, лица из «Сладкой жизни» и «Бабок» вы её наверняка вспомните. Роман тайный, горячий — и, что самое примечательное, не прерывавшийся ни на один день заключения.
Дарья навещала его в колонии. Параллельно с законной супругой — обе, видимо, не подозревая друг о друге или делая вид, что не подозревают. А незадолго до выхода по УДО Белоусова провела рядом с Михаилом целых три дня — в спецблоке, в комнате свиданий, оборудованной по всем стандартам человеческого быта: душ, кухня, отдельная комната.
Три дня. Пока жена ждала дома.
В июле две тысячи двадцать пятого Ефремов тихо собрал вещи из квартиры в Плотниковом переулке и перебрался на дачу в Красногорск. В сентябре развод оформили официально. Объяснение для прессы выдали обтекаемое: расстаются друзьями, накопились проблемы в отношениях.
Двадцать три года. Трое детей. Женщина, которая ждала — пока он был с другой.
Я не знаю, как вы, а я вот сижу и думаю: что же это такое — исправиться? Бросить пить — это исправиться? Безусловно. Вернуться к работе — это исправиться? Да. А вот как обошёлся с человеком, который не бросил тебя в самый страшный момент — это тоже часть ответа. Причём, может быть, самая важная его часть.
Герой, злодей или просто человек?
Под конец — история, которая в своё время произвела на публику большое впечатление. На борту самолёта Москва — Париж разбушевался пьяный пассажир в тельняшке — громкий, агрессивный, доводящий стюардесс до слёз. Пассажиры замерли.
Ефремов, по рассказам, встал. Вместе с приятелем скрутил дебошира брючными ремнями и удерживал до самой посадки.
Орбакайте — нет, не та Орбакайте, просто один из восторженных свидетелей происходящего — написала: герой.
Люди с острым умом пожали плечами. История оказалась слишком красивой, слишком кинематографичной и появилась слишком вовремя — в тот момент, когда Ефремову особенно нужны были очки симпатии у российской публики. Совпадение? Возможно. Но осадок остался.
Так кто же он — этот человек с почти двухметровым ростом, с новыми зубами, с трезвым взглядом и сложным прошлым?
Тот, кто упал и поднялся — или тот, кто поднялся за чужой счёт? Тот, кто действительно изменился — или тот, кто научился лучше играть роль изменившегося?
Вот в чём, дорогие мои, весь вопрос. И у каждой из нас ответ будет свой — в зависимости от того, сколько раз нас самих в жизни ждали или не ждали, предавали или прощали.
Напишите мне в комментариях — интересно же, правда?