Кот появился в их доме совершенно случайно, как, впрочем, и всё самое важное в жизни.
Галина Петровна возвращалась с рынка, тащила две тяжёлые сумки и мечтала только об одном — поскорее снять сапоги и выпить горячего чаю. Ноябрь в том году выдался особенно промозглый, ветер задувал в рукава и под шарф, и даже привычные три квартала от автобусной остановки казались настоящим испытанием.
У подъезда она увидела, как мальчишки-подростки что-то пинают возле мусорных баков. Она бы и прошла мимо — не её дело, мало ли — но один из них засмеялся как-то нехорошо, и она всё-таки остановилась.
В грязной луже сидел котёнок. Рыжий, с белой грудкой, совсем маленький. Он не убегал и не шипел, только смотрел огромными жёлтыми глазами — так, будто уже всё про людей понял и больше ничему не удивлялся.
— А ну, брысь отсюда! — прикрикнула Галина Петровна на мальчишек таким голосом, каким тридцать лет командовала классом.
Те переглянулись и нехотя разошлись.
Она поставила сумки, посмотрела на котёнка. Котёнок посмотрел на неё.
— Ну и что мне с тобой делать, — сказала она вслух, ни к кому особо не обращаясь.
Котёнок негромко мяукнул. Именно негромко — не жалобно, не требовательно, а как-то очень по-деловому, словно ответил на конкретный вопрос.
Домой Галина Петровна поднялась с двумя сумками и котёнком за пазухой.
Муж Василий Иннокентьевич сидел на кухне с газетой и поднял глаза ровно в тот момент, когда из-за ворота пальто жены показалась рыжая голова с торчащими ушами.
— Нет, — сказал он.
— Я ничего не говорила.
— Ты ещё скажешь. Нет.
— Вася, его пинали.
— Галя.
— Он маленький совсем.
— Галя, мы договаривались.
— Мы договаривались, что не заведём собаку. Про кота разговора не было.
Василий Иннокентьевич посмотрел на котёнка. Котёнок, успевший выбраться из-за пазухи и усесться прямо на стол рядом с газетой, посмотрел на Василия Иннокентьевича. Смотрел серьёзно, без всякой заискивающей котячьей лести.
— Назовём Рыжиком, — сказал Василий Иннокентьевич и вернулся к газете.
— Почему сразу Рыжиком? Банально же.
— А как?
— Не знаю пока. Надо присмотреться.
Присматривались три дня. За это время котёнок успел залезть в сапог, опрокинуть стакан с карандашами, обнаружить за холодильником мышиную нору — которой, по уверениям Василия Иннокентьевича, там отродясь не было, — и утащить с подоконника любимый суккулент Галины Петровны прямо в горшке.
— Вот теперь понятно, как назвать, — сказала она, глядя на рассыпанную по полу землю. — Барон.
— Это почему?
— Потому что ведёт себя так, будто всё вокруг его по праву рождения.
Барон имя принял благосклонно.
Надо сказать, что Галина Петровна всю жизнь считала себя человеком не особо сентиментальным. Тридцать лет в школе — это или закаляет характер, или ломает, третьего не дано. Её закалило. Она умела говорить твёрдо, думать трезво и не распускаться по пустякам. Коллеги уважали, ученики немного побаивались, и это её вполне устраивало.
Но Барон как-то незаметно и без всякого разрешения добрался до той части её, которую она тщательно берегла от посторонних.
Началось с малого. Он повадился спать у неё в ногах — не свернувшись клубком, как все нормальные коты, а вытянувшись во всю длину и упираясь лапами ей в колени. Стоило пошевелиться — открывал один глаз и смотрел с такой укоризной, что она и вправду чувствовала себя виноватой.
Потом выяснилось, что Барон умеет слушать.
Галина Петровна поняла это однажды вечером, когда Василий Иннокентьевич уехал к сыну на другой конец города помогать с ремонтом, и она осталась дома одна. Накопилось что-то — не горе, не беда, просто та усталость, которая бывает от прожитых лет и от мыслей, которые некуда деть. Она сидела на кухне, пила чай и вдруг начала говорить вслух — просто так, в пустоту.
— Вот смотри, — сказала она коту, который сидел на холодильнике и умывался. — Дочка уехала, внуки растут, я их почти не вижу. Сын звонит раз в неделю, и то если напомнить. Вроде всё есть, грех жаловаться, а иногда так одиноко, что...
Барон перестал умываться. Соскочил с холодильника, прошёл через всю кухню, запрыгнул на стол и уткнулся лбом ей в руку.
Галина Петровна замолчала.
Потом засмеялась — тихо, немного удивлённо.
— Ну ты и психолог, — сказала она и почесала его за ухом.
Барон заурчал — низко и ровно, как маленький мотор.
Василий Иннокентьевич, человек сдержанный и немногословный, к коту привязался по-своему — молча и основательно. Каждое утро он наливал Барону молоко в блюдце, хотя ветеринар при первом же осмотре сказал, что коту молоко не нужно и вообще вредно. Василий Иннокентьевич согласился, но молоко наливать не перестал.
— Вася, он не должен молоко, — говорила Галина Петровна.
— Он любит.
— Ему от него живот пучит.
— Ничего ему не пучит. Смотри, какой довольный.
Барон действительно смотрел довольным. Он вообще умел смотреть именно так, как нужно в данный момент — то довольным, то обиженным, то задумчивым. Галина Петровна подозревала, что он всё прекрасно понимает, просто говорить не умеет из принципиальных соображений.
Особой страстью Барона были пакеты. Любые — хозяйственные, бумажные, маленькие из аптеки. Едва в доме появлялся пакет, кот немедленно забирался внутрь, шуршал там некоторое время, а потом высовывал голову с видом исследователя, вернувшегося из экспедиции. Галина Петровна несколько раз порывалась убрать пакеты подальше, но неизменно сдавалась, глядя на это торжественное выражение морды.
Была у него ещё одна привычка — ночная. Примерно в три часа, когда в доме стояла полная тишина, Барон начинал носиться по квартире. Не просто носиться — он делал это с грохотом, как будто его было не четыре килограмма, а все сорок. Прыгал с дивана на кресло, с кресла на подоконник, с подоконника обратно на диван. Ронял что-то в прихожей. Однажды умудрился сбросить с полки том энциклопедии, и грохот был такой, что Галина Петровна вскочила с сердцем в горле, решив, что что-то случилось.
— Барон, — говорила она в темноту строгим голосом. — Немедленно прекрати.
Из темноты доносилось ещё одно громкое шуршание.
— Я кому говорю.
Тишина. Потом — осторожные мягкие шаги, прыжок, и кот укладывался рядом, как ни в чём не бывало, и урчал с таким довольным видом, что злиться было решительно невозможно.
— Ты невыносим, — говорила Галина Петровна и почёсывала его за ухом.
Барон жмурился.
Соседка Нина Аркадьевна, заходившая иногда на чай, кота не жаловала.
— Не понимаю я этих кошатников, — говорила она, поджав губы, пока Барон сидел напротив неё и изучающе смотрел. — Шерсть по всей квартире, царапает мебель, орёт ночами. Зачем это нужно?
— Кому как, — спокойно отвечала Галина Петровна.
— Да и вообще — кошки к болезням, это известно. У моей племянницы аллергия...
— Нина, хочешь ещё чаю?
Барон, словно всё понял, медленно поднялся, подошёл к Нине Аркадьевне и потёрся головой о её ногу.
Нина Аркадьевна вздрогнула. Потом неловко, двумя пальцами, потрепала его по макушке.
— Ну... рыжий хоть, — сказала она примирительно.
— Барон, — поправила Галина Петровна.
— Что?
— Его зовут Барон.
Нина Аркадьевна хмыкнула, но, уходя, задержалась у двери и сказала, не оборачиваясь:
— В следующий раз принесу ему рыбки. У меня в морозилке горбуша лежит.
Галина Петровна улыбнулась, но промолчала.
Дочь Оля приехала погостить через несколько месяцев после появления Барона — шумная, стремительная, с двумя чемоданами и категорическим мнением обо всём на свете. Про кота она узнала ещё по телефону и сразу сказала:
— Мам, вы с ума сошли. Вам уже не тот возраст, чтобы животных заводить. А если уедете куда — с кем оставите? А ветеринар — это же деньги постоянно. А шерсть на одежде?
— Оля, — перебила её Галина Петровна. — Приедешь — сама всё увидишь.
Оля приехала с готовностью немедленно высказаться по поводу безответственного решения родителей. Барон встретил её в прихожей — сидел ровно посередине коридора и смотрел.
— Ой, — сказала Оля.
Барон моргнул.
— Какой... рыжий.
— Барон, — сказал Василий Иннокентьевич из кухни.
— Что?
— Кличка у него такая. Барон.
Оля присела на корточки. Барон подождал секунду — для приличия — и потёрся щекой о её руку.
За ужином Оля три раза порывалась вернуться к теме ответственного отношения к домашним животным в пожилом возрасте, но всякий раз Барон оказывался рядом и делал что-нибудь, после чего Оля сбивалась с мысли. То запрыгивал на стул рядом с ней и пристально смотрел на её тарелку. То вдруг мягко клал лапу на её колено.
— Ладно, — сказала она наконец, сдавшись. — Ладно, я поняла. Но чтоб у ветеринара раз в год обязательно были.
— Само собой, — сказала Галина Петровна.
— И не давайте ему молоко, это вредно.
— Он любит, — сказал Василий Иннокентьевич.
Оля посмотрела на отца, на кота, на мать, потом снова на кота.
— Невозможная семья, — вздохнула она, но уже без всякой строгости.
Была в жизни с Бароном ещё одна история, которую Галина Петровна потом долго вспоминала.
В феврале Василий Иннокентьевич прихворнул — не серьёзно, грипп как грипп, но с температурой и полным нежеланием вставать с постели. Галина Петровна поила его чаем с малиной, следила, чтобы принял таблетки, и не особо беспокоилась — Вася был крепкий, болел редко и переносил всё стоически.
Но на третий день температура не спала, и он лежал тихий, какой-то потухший — не жаловался, только смотрел в потолок. Галина Петровна, привычная держать тревогу при себе, вышла на кухню и стала мыть посуду, просто чтобы руки были заняты.
Через несколько минут она заглянула в комнату и увидела: Барон лежит на груди у Василия Иннокентьевича, прямо на одеяле, вытянув лапы вперёд, и мурчит — громко, настойчиво, не переставая. Василий Иннокентьевич лежал с закрытыми глазами, но лицо у него было уже другое — спокойное.
— Греет, что ли, — тихо сказал он, не открывая глаз.
— Греет, — согласилась Галина Петровна.
Она ещё немного постояла в дверях, потом тихо ушла обратно на кухню. На душе стало легче.
На следующий день температура спала.
Барону к тому времени шёл уже пятый год. Он вырос в крупного, невозмутимого, рыжего кота с белой грудкой и зелёными — не жёлтыми уже, а именно зелёными — глазами. Характер с годами не смягчился, но приобрёл некую степенность. Ночные гонки случались всё реже, зато привычка укладываться в ноги никуда не делась.
Пакеты он любил по-прежнему.
Как-то раз Галина Петровна встретила во дворе ту же компанию подростков — повзрослевших, но узнаваемых. Один из них, высокий парень в чёрной куртке, как ни странно, узнал её сам.
— Это вы тогда того кота забрали? — спросил он.
— Я.
— Живёт?
— Живёт. Пятый год пошёл.
Парень кивнул. Помолчал.
— Ну и хорошо, — сказал он и пошёл дальше.
Галина Петровна смотрела ему вслед и думала, что люди иногда лучше, чем о них думаешь. И коты — тоже.
Дома её встретил Барон — сидел у двери, как обычно, и смотрел с видом человека, которому давно известно расписание и который не понимает, почему другие не могут его соблюдать.
— Всё-всё, пришла, — сказала Галина Петровна, снимая пальто. — Не смотри так.
Барон фыркнул и пошёл на кухню — показывать, где стоит его миска.
Галина Петровна пошла следом, улыбаясь.
✅ Подпишитесь, чтобы не пропускать новые рассказы.