Культуролог и автор проекта «Искусство для пацанчиков» Анастасия Четверикова рассказывает о символах, эпохах и образах вина в живописи и музыке
Что вы представляете, когда слышите словосочетание «вино и искусство»? Шагала, сидящего на плечах у Беллы с бокалом красного? Или пышные барочные натюрморты? Конечно, Христа, превращающего воду в вино на ренессансных полотнах. А может быть, этикетки, созданные Уорхолом и Дали? В любом случае вино крепко пустило корни в искусстве.
Рождение искусства из духа вина
Луи Пастер, микробиолог, показавший микробиологическую сущность брожения, говорил: «В бутылке вина больше философии, чем во всех книгах». И он не ошибся. Дело не только в захмелевшем разуме, рождающем «чудовищ», но и в античной истории симпозиумов, породивших философские дискуссии. Читаем легендарный «Пир» Платона и понимаем, что винные килики — бокалы, в которых вино разбавлялось водой, — передавались по кругу на древнегреческих посиделках и часто служили темами для обсуждения. Все дело в изображенных на них рисунках. Например, появление на бокале бога любви Эрота могло начать разговор о сущности любви и тем самым как раз породить тему для «Пира» Платона. «Радуйся, пей и живи счастливо» — гласила одна из надписей на этих произведениях античного керамического искусства. Кстати, с помощью килика можно было также посоревноваться в коттаб, игру на меткость в попадании остатками вина из килика в цель. Универсальная вещь — эти прекрасные сосуды.
Спустя столетия выдающийся русский художник и теоретик искусства Владимир Фаворский будет рассказывать своим студентам во ВХУТЕМАСе о том, зачем такие красивые рисунки располагались на глиняных сосудах, и рисовать мелом на доске схемы этих композиций в качестве примеров.
Изреченное Плинием In vino veritas — не только про философские размышления, но и про отключение рационального начала, когда освобождается подсознание. Это высвобождение — еще один символ вина и дионисийской культуры с ее многодневными загулами, возвращением себе «звериного», рождением трагедии («козлиной песни»), а иногда и обретением истинного себя.
Как известно, из дионисий родился современный театр: малые дионисии проходили в декабре в честь окончания сбора винограда, а большие (с трагедиями, комедиями и сатирой, а также фаллическими шествиями и карнавалами) — в конце марта — начале апреля и знаменовали весну.
В больших дионисиях состязались три автора. Каждый из участников ставил три трагедии и одну сатирову драму, «обшучивая» мифы. В некоторых театрах собиралось до 17 тыс. зрителей, вход для которых был бесплатным.
Неудивительно, что огромное количество художников на протяжении долгого времени обращались к дионисийскому разгулу и культивировали этот сюжет, ведь многое в искусстве родилось именно от духа виноделия.
Искусство подачи вина. Съемка «РБК Стиль»
Возлияние и очищение
Совершенно уникально в истории культуры пересечение дионисийской и христианской культур. Главные герои этих культур — Дионис и Христос — много выстрадали, оба творили чудеса, оба умирали и возрождались. Мало того, обе культуры направлены на очищение, хотя и, конечно, весьма разными путями. А вино в них имеет важное символическое значение. Вино олицетворяет жертвенность, ведь возлияние сопровождало жертвоприношение у всех древних народов, а греки и иудеи не исключение. В смысловом значении вино тоже было важным для обеих культур.
Малыш «Пьющий Вакх» кисти Гвидо Рени (1623 г.) пьет и освобождается. Кажется, этот процесс неостановим, при этом струя из него самого и из бочки с вином дублируют друг друга. Может быть, Вакх заливает горе? Как известно, Гера, ненавидевшая Диониса, как и всех внебрачных детей Зевса, постоянно убивала тех, кто был ему дорог. Однажды бешеный бык по ее наводке забодал насмерть сатира, который воспитал Диониса. Горько плача, мальчик облил его раны душистым цветочным нектаром, и тогда сатир превратился в виноградную лозу, а сок плодов этой лозы стал пьянящим. Вот вам и возлияние, и принесение в жертву. Получается, согласно греческим мифам, вино само родилось из жертвы. Еще бы, оно так похоже на кровь. С тех самых пор кровь и жертвенность — один из самых известных символов вина в искусстве.
Дионис, он же Вакх, он же Бахус — излюбленный герой Рубенса. Скорее всего, дело именно в присущем художнику и его заказчикам гедонизме. Сам Бахус и свита пребывают на его полотнах не просто в сладкой неге, в подпитии, а в настоящем экстазе: полуоткрытые рты, расслабление и свобода, точнее — освобождение от мук совести, морали и правил. Когда смотришь на эти полотна, автоматически выдыхаешь и тоже становишься каким-то обмякшим: это все зеркальные нейроны, которые тут же переносят тебя в это опьяняющее состояние.
В христианской доктрине, причастившись вином, как кровью Спасителя, ты освобождаешься от грехов, внутренне обещая больше не грешить, но на поверку процесс прощения и очищения бесконечен. Безусловно, это отличается от рецепта древних греков, но все же вино — вновь символ освобождения, на этот раз от грехов.
Первым известным по Ветхому Завету виноделом был Ной. Его праведная жизнь и занятие благословлены Богом, ведь он единственный со своим семейством будет спасен во время Всемирного потопа. Он снова засеет виноградной лозой поля, а вино, согласно писанию, «веселит сердце человека» (Пс.103:14,15). Даже на иконах с житием праотца человечества изображается не только ковчег, но и бутыль с этим напитком.
Вино в христианстве превращается и в символ чуда, ведь первым чудом, совершенным Христом, было именно претворение воды в вино во время брака в Кане Галилейской. «Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его» (Ин 2:11). И в то же время вино будто предрекает кровь, пролитую Иисусом на кресте. В средневековых книгах часто можно встретить странные иллюстрации, где окровавленный Христос давит ногами виноград или даже его на кресте давят под винным прессом, — согласитесь, очень прямолинейное восприятие вина как крови Христовой.
В последующие эпохи художники пытались представить и осовременить это первое чудо Спасителя. Так, Веронезе уставляет стол серебряной посудой своего времени и усаживает за него Иисуса, Богоматерь, заказчиков и себя с коллегами-художниками в одежде своей эпохи. Однажды любовь к современному изображению святых сыграла с художником злую шутку. Он так «весело» написал «Тайную вечерю», что вмешалась цензура. Художнику пришлось переназвать картину и превратить ее из «Тайной вечери» в «Пир в доме Левия».
Или, например, Босх. В своей версии «Брака в Кане Галилейской», по мнению некоторых исследователей, он рисует собственную свадьбу, анализируя, как стремление к земным наслаждениям уживается с надеждой на спасение души. Здесь много деталей, с трудом поддающихся расшифровке, и все же многое читается. К примеру, лебедь на блюде — символ элитного клуба купцов, к коему принадлежала семья его жены Алейд Гойартс ван дер Меервене, а после женитьбы и сам художник; лебедь также подавался на блюде на все празднества; а на заднем плане можно увидеть графины с вином.
Кто создает винную посуду (и не только) в России: 6 брендов
Вино — глумливо
Очищению от грехов «кровью Христовой» всегда предшествует исповедь. Художественная исповедь, надо думать, считается тоже. Вино как символ греха — еще один важный в истории искусства смысл. У Босха в триптихе «Сад земных наслаждений» в аду центральной и самой большой фигурой является бледная фигура с лицом скорее всего самого автора. Тот факт, что лицо его бледно, а ноги стоят на шатающихся лодках, говорит об абстинентном синдроме и раскаянии именно в грехе пьянства.
Или, например, гедонист и убийца Караваджо, оказывается, признавался в любви к вину в своем знаменитом «портрете» молодого Вакха: после реставрации полотна на графине было обнаружено отражение самого художника.
Однако особенно примечательной при размышлениях о пьянстве как о грехе в искусстве кажется работа остроумного голландского художника Яна Стена «Распутное семейство». На ней Стен изобразил себя, свою жену и сыновей, а вместе с тем и целый букет грехов, порожденных пьянством. Служанка, наливая вино хозяйке, подает руку ее мужу — это намек на адюльтер. Корзина с мечом над их головами — справедливая расплата за грехи, а костыль и кружка — отсылка к болезням и бедности. Кажется, там еще и колотушка, а это уже про проказу, чуму и прочие проклятья. У Яна Стена много картин на этот сюжет. К примеру, работа 1664 года иллюстрирует слова из знаменитой притчи Соломона: «Вино — глумливо, сикера — буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен». На картине они написаны над крыльцом. Мы видим вусмерть пьяную женщину. Ее богатство выдают мех и шелка на юбке — художник показывает, что пьянство смешно и одновременно ужасно независимо от статуса.
В великой музыке тоже немало намеков на вино как на грех. Многие сразу вспомнят блестящую застольную арию Libiamo ne’ lieti calici («Поднимем мы кубки веселья») из первого акта «Травиаты», но есть и другие. Например, в оркестровой кантате Карла Орфа «Кармина Бурана» в одном из 24 номеров звучит музыкальная скороговорка In Taberna:
Пьет невежда, пьет ученый,
Пьет монах и рыцарь тоже,
Пьет епископ и вельможа,
Пьет и трезвый, и пьянчужка,
Пьет и барин, пьет и служка…
В ней перечисляются все профессии, слои населения и даже возрасты, которые подвержены этому греху. В итоге оказывается, что пьют буквально все.
Как форма бокала влияет на восприятие вина: отвечают шеф-сомелье
Вино в горе и радости
Эрнест Хемингуэй называл вино самой «цивилизованной» вещью, и это не только про достижения той или иной культуры, но и про то, что в своих символах и образах оно отражает чувства людей. Примеров из истории и искусства тому немало. Например, Жан Эв в самое голодное время, в 1941 году, в оккупированной Франции рисует стол с эстетскими закусками на картине «Натюрморт с устрицами» и со знанием дела подбирает к ним французские вина. Здесь в отличие от барочных натюрмортов со смыслом вино не символ крови Христа и не обвинение в пьянстве, а символ надежды, голодной фантазии, которая непременно будет осуществлена, и отчасти символ Франции, которая встанет с колен и поднимет бокал за всех павших.
Еще один трагический пример: картина Ван Гога «Красные виноградники в Арле» из собрания ГМИИ им. А.С.Пушкина. Даже если не знать контекста, цвета и безысходность этой работы давят, что соответствует истории. Дело в том, что на этой картине изображена смерть виноградников. С 1860-х по 1890-е около 6 млн га виноградников в Европе (и треть из них во Франции) погибло от мелкого насекомого филлоксеры. Она попала в Европу в 1863-м, пожирала корень винограда и таким образом убивала весь куст. Листья сперва желтели, потом краснели, как у Ван Гога, а затем отмирали и осыпались.
Или легендарный «Бар в «Фоли-Бержер» Эдуарда Мане. Здесь бутылка игристого — это символ женщины, самой героини и отношения к ней в то время в том месте. Она должна быть игривой и опьянять. Но что дальше — «бутылка» кончится и ее выбросят? Отражение в зеркале показывает нам не ту героиню, которую мы видим перед собой. Если присмотреться, можно заметить, что в зеркале ее формы явно более округлы, чем за стойкой, она что-то обсуждает с господином в цилиндре и явно не выглядит счастливой. Фантазия дорисует остальное, Мане оставляет нам простор для нее, однако бутылки игристого явно считываются как феминистский символ и ответ профессии и эпохе.
Сложно обойти стороной и работу Марка Шагала «Двойной портрет с бокалом вина». На ней Шагал верхом на своей любимой Белле, где-то между Витебском и седьмым небом. Они уже два года как женаты, их дочь Ида, которая тут представлена в виде ангела любви, уже родилась. Шагал еще вдохновлен революцией, которая освободила евреев и дала ему возможность работать и преподавать, все перипетии еще впереди. Он опьянен счастьем и поднимает бокал за любимую, закрывая ей глаз, как бы говоря: ничего не бойся и не подглядывай в будущее, мы вместе, а значит, все будет прекрасно. Звучит как тост! И, может быть, вино — лучший напиток, чтобы почувствовать любовь и радость в искусстве. Здесь можно поставить многоточие, потому что вино, как и искусство, вечно и неисчерпаемо, и чем оно выдержаннее, тем больше смыслов обретает.
Вакх, рояль, бриллианты: как прошел вечер в честь проекта «Время вина»