Ох, и бесновались английские суфражистки начала XX века. В их борьбе за право голоса не было ни сдержанности, ни осторожности — только раскаленная до предела ярость и ощущение исторической несправедливости. Они шли напролом, не считаясь ни со здоровьем, ни с потерями.
Но власть была непреклонна. Женская доля — варить суп, штопать рубашки и молча ждать мужа с работы. Какая разница домохозяйке, кто станет депутатом или премьером? Избирать — значит мыслить, значит иметь волю, значит быть гражданином. А женщине, по мнению властей, гражданские права полагались лишь в «декоративной» форме.
Однако промышленная революция ломала привычный уклад. Множество британских мужчин отправлялись за моря захватывать новые колонии и осваивать уже имеющиеся. В результате Англия теряла женихов, женщин на производстве становилось все больше, и многие из них оставались незамужними. Материально независимые, они начали требовать от государства уважения, и право голоса стало одним из способов показать это уважение.
Вот так и появилось движение суфражисток (от латинского suffragium, что означает «избирательное право»). Сначала они устраивали митинги и демонстрации, но власть их упорно игнорировала. Тогда суфражистки начали действовать. Они жгли почтовые ящики, резали телефонные провода, били витрины, приковывали себя наручниками в общественных местах, метелили зонтиками лондонских полицейских и врывались на заседания парламента.
Без толку. Власть лишь ужесточила меры по охране порядка и начала арестовывать суфражисток. Те в тюрьме объявляли голодовку, их сначала кормили через трубочку, а потом придумали тактику «кошки-мышки». Голодающую суфражистку не трогали, а когда она слабела настолько, что могла умереть, ее выпускали на волю. Как только женщина поправлялась, власти снова ее хватали и возвращали в камеру досиживать срок.
Именно так поступили с лидершей суфражисток Эммелин Панкхерст. Началось с того, что ее подруга Эмили Девисон решила сорвать ежегодные скачки, и с этой целью бросилась под лошадь короля. Конское копыто, равнодушное к проблемам женского равноправия, насмерть разбило даме голову. В ответ Панкхерст в одиночку подожгла церковь XI века. Ее арестовали, она объявила голодовку — и все пошло по знакомому сценарию «кошек-мышек». Но тут вмешалась еще одна ярая суфражистка — Мэри Ричардсон.
Картина Веласкеса «Венера перед зеркалом» считалась национальным достоянием. Она долгое время была в частной коллекции, и когда владелец, которому срочно понадобились деньги, выставил ее на продажу, на «Венеру» тут же «положили глаз» немецкие и американские коллекционеры. Тогда британская пресса бросила клич: «Спасем Венеру для нации», и за короткий срок удалось собрать 45 тысяч фунтов стерлингов. Картину выкупили и торжественно поместили в Национальный музей.
10 марта 1914 года Мэри Ричардсон пришла в него, вооруженная кухонным тесаком, который она спрятала в рукав платья. Дождавшись, когда охрана отвлечется, дама бросилась к «Венере» и короткими рубящими ударами буквально искромсала картину. Порезы пришлись точно по телу Венеры: по спине, плечам, шее и бедрам. Особенно сильно пострадала область между лопатками.
Суфражистку, конечно, тут же арестовали, но с большим трудом — Ричардсон отмахивалась тесаком и кричала на весь зал: «Вы можете купить другую картину, но не можете купить жизнь!». Суд отправил ее в тюрьму на шесть месяцев (максимальный срок за повреждение произведений искусства), Мэри там объявила голодовку, и началась очередная игра в кошки-мышки.
Что до «Венеры», то урон был не смертельным. Реставраторы мастерски заделали разрезы, картина вернулась в национальную галерею и по-прежнему остается ее главной гордостью.