ГЛАВА 2. ДОРОГА В ПРОШЛОЕ
Павел Андреевич шел по Воронежской дороге, направляясь в Богородицк. В его дорожной сумке лежали самые необходимые вещи: смена белья, немного денег и судейская печать на случай, если она понадобится. Июльское солнце палило нещадно, и он уже жалел, что не захватил зонтик.
Пыль поднималась с каждым шагом, оседая на сюртуке, как мука на пекаре. Павел Андреевич заметил, что к приезду в Богородицк он будет выглядеть не как важный чиновник, а скорее как мельник после тяжелого дня. Кузнечики заливались в придорожной траве, наполняя воздух особым летним звуком, который можно услышать только в знойные дни.
У небольшого селения, название которого давно исчезло с придорожного столба, будто сама история решила сохранить его инкогнито, он остановился передохнуть. Ему захотелось пройтись по хлебному полю рядом с дорогой. Высокая золотистая рожь, готовая к жатве, тихо шелестела, создавая мелодичную симфонию природы. Хотелось присесть и насладиться этим звуком.
Павел Андреевич свернул с дороги и пошёл по меже. Под ногами хрустела сухая земля, в воздухе пахло хлебом и полынью — тем особенным запахом русского лета, который не спутаешь ни с чем. Где-то вдалеке жаворонок заливался трелью, явно не подозревая, что своим пением навевает философские размышления на проходящего судью.
Стоя посреди поля, сняв шляпу и вытирая пот со лба, Павел Андреевич невольно вспомнил рассказы отца о том, как на том самом месте, где потом дворец встал, ещё старые укрепления виднелись. Андрей Тимофеевич говорил, что эти камни помнят страшные времена...
А знаете ли вы, уважаемый читатель, что история Богородицка началась не с красивых парков и дворцов, а с царского указа о хлебе? Да-да, именно о хлебе! Потому что без хлеба, как известно, и песня не поётся, и государство не строится.
***
В 1662 году, в знойный июльский день, гонец прибыл в Дедилов к воеводе Демиду Александровичу Хомякову. Этот город стоял на Муравском шляхе — пути, по которому татары совершали набеги на Русь. Дедилов был местом беспокойным, где каждый рассвет мог принести беду.
— Демид Александрович! — закричал гонец, спрыгивая с взмыленной лошади. — Царская грамота! Немедля в Москву ехать велено!
Воевода взял грамоту дрожащими руками. Красная печать, царский вензель... Прочитал и побледнел так, что жена его, Марфа Ивановна, всплеснула руками:
— Демидушка, что случилось? Не в опалу ли?
— Не знаю, Марфушка, не знаю... — мрачно ответил Демид Александрович.
— В Москву зовут, — сказал он, не глядя на жену. — Может, и меня "Тишайший" накажет, как Карцова Степана, сошлет в Сибирь. А ведь он тоже воеводой был, как и я. Опала — как туча, никогда не знаешь, кого она накроет.
В Дедилове все помнили жуткую историю. Год назад Карцов, по приказу царя Алексея Михайловича, должен был заложить новые хлебные пашни на землях Дедилова. Но он не выполнил задание и присвоил выданные деньги. Вместо этого он отправился "исследовать" Сибирь, да в опалу попал. Царь воров ненавидел. Такие события заставляли любого честного человека задуматься о непредсказуемости службы.
Через три дня Демид Александрович уже стоял в Кремле, в приёмной палате. Вошёл царь Алексей Михайлович — высокий, статный, борода русая, глаза строгие, но не злые.
— Встань, Демид Александрович, — мягко сказал царь, заметив его скованность. — Садись вот сюда, поближе. Не бойся, не для расправы звал.
Демид Александрович неловко опустился на указанную скамью, не сводя глаз с царских рук — больших, рабочих, но сейчас спокойно лежавших на коленях.
— Скажи мне, — начал царь без предисловий, — как дела в твоём Дедилове? Татары беспокоят?
— Беспокоят, государь. Только на прошлой неделе отряд небольшой отбили, — голос Хомякова звучал хрипло.
— А народ как? Сыт ли?
Тут Демид Александрович и почувствовал подвох, заготовленный ответ застрял в горле:
— Народ... народ, государь, как бог даст. В урожайный год сыт, в неурожайный... терпит.
Царь тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла. На мгновение в его глазах мелькнула усталость, которую Демид никогда не ожидал увидеть у самодержца.
— Терпит... — тихо повторил Алексей Михайлович. — А в Москве, Демид Александрович, стрельцы уже не терпят. Хлеба требуют. Зарплаты своей ждут по полгода. Им объясняешь, что казна пуста — они пищали нацеливают. В Калуге намедни бунт был, ты слышал?
— Слыхал, государь, — прошептал Хомяков.
— Так вот, — царь наклонился вперед, и его голос зазвучал жёстче и откровеннее, — смотри, какая петля получается. Война с ляхами тянется год от году. А где хлеб-то настоящий, пшеничный, родился? На Окраине, что ныне кровью залита. Гетманы туда-сюда метаются, то наши, то не наши. И везти оттуда теперь — всё равно что у волка из пасти таскать. Дороги перерезаны, обозы грабят.
Он сделал знак слуге. Тот вышел и через мгновение вернулся с деревянной доской, на которой лежала краюха белого, пшеничного хлеба, такого, что в Дедилове видели разве что на Пасху у самого богатого попа.
Царь отломил кусок, протянул Демиду.
— Это с прошлого урожая. Из запасов. Понюхай.
Тот, растерянно, взял. Аромат был неземным — сладковатым, сдобным, но в нём теперь чудилась и горькая пыль дальних дорог, и пороховой дым.
— Последний караван успели провести, — мрачно сказал Алексей Михайлович. — А больше не будет. Поля опустели, мельницы сожжены. Нельзя нам теперь надеяться ни на южный хлеб, ни на удачу. Нужно своё заводить. Здесь. В тихих местах, куда война не дотянется. В твоих краях на окраине "Дикого поля" на Упёрту.
Демид Александрович молчал, сжимая в руке уже остывающий мякиш. Он вдруг ясно осознал весь масштаб бедствия: огромная страна, а кормить её нечем.
— Государь... Земли там... не самые тучные, — осторожно, но уже с другим чувством — не страха, а ответственности, сказал он.
— Знаю, — кивнул царь. — Но пока мы с ляхами да шведами воюем, хлебная житница должна быть под боком у Москвы. В безопасности. Ты будешь не просто хлеб растить. Ты будешь тыл держать. Тихий, надёжный тыл. И кто держит такой тыл, того, Демид Александрович, в Сибирь не отправляют. Его берегут как зеницу ока.
Демид Александрович слушал, и страх перед ссылкой понемногу отступал, растворяясь в огромной, давящей ответственности. Царь говорил не о милости, а о долге. Самом страшном долге — кормить страну, когда кормить её нечем.
— Я... государь, я не знаю, справлюсь ли... — вырвалось у него, и он тут же ужаснулся своей дерзости.
Царь Алексей Михайлович не рассердился. Он внимательно посмотрел на воеводу, и в его глазах не было гнева, а лишь холодная, расчётливая ясность.
— Демид Александрович, — сказал он тихо, почти ласково, так, что слышно было только им двоим. — Ты должен справиться. Потому что если не справишься... то голова с плеч. Всё просто.
Он сделал маленькую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро собеседника.
— Ну, ты не бойся, — добавил царь, и в его голосе вдруг прозвучала странная, жутковатая утешительная нотка. — Не больно будет. У меня палачи... ловкие. Одним взмахом. Честное царское слово. Но до этого, я уверен, не дойдёт. Ты — человек дела. И дело это — святое. Понял меня?
И Демид Александрович понял окончательно и бесповоротно. Перед ним не было выбора. Был приказ, данный между обещанием милости и гарантией быстрой казни. Это была высшая мера доверия и высшая мера ответственности.
Он опустился на колени и глухо, уткнувшись лбом в прохладный пол, проговорил:
— Понял, государь-батюшка. Служить буду. Не щадя живота.
— Вот и славно, — разом смягчился Алексей Михайлович. — Встань. И запомни: хлеб — это тихая сила. Сильнее пищалей. Им и бунты усмиряют, и государства строят. Поезжай с Богом. Назови этот город в честь Матери Христа, Богородицы.. О деле подробно боярин Хитрово тебе всё изложит.
Через год на том месте, где когда-то только степной ковыль шумел под ветром, да сторожка стояла охранная, уже ров был выкопан да вал насыпан, первые житницы появились. А ещё через несколько лет выросло целое укрепленное поселение. И когда путники подъезжали к нему, первое, что они видели, на воротах башни была деревянная вывеска: «Богородицк».
***
Павел Андреевич улыбнулся, глядя на колосья. Мечта того давнего царя сбылась: хлеба теперь хватало всем. Город, названный в честь Богородицы, разросся и прославился. Сама императрица Екатерина II обратила на него внимание!
Вдалеке послышался стук колёс. По дороге к нему приближалась двуколка, запряжённая гнедой лошадкой. Возница, пожилой мужик в поддёвке, завидев путника в поле, придержал лошадь.
— Эй, барин! — крикнул он. — Куда путь держите?
— В Богородицк еду. А вы туда же?
— Туда же, туда же! — обрадовался возница. — Садитесь, подвезу! Меня Степаном зовут, извозом промышляю.
Павел Андреевич благодарно кивнул и забрался в двуколку. Лошадка тронулась с места, и они покатили по знакомой дороге.
— А вы, барин, по какому делу в Богородицк? — поинтересовался Степан.
— К знакомым еду. Давно не виделись...
— Понятно. А я вот каждый день туда-сюда мотаюсь. Город-то теперь большой стал, не то что раньше было.
Двуколка покатила по Воронежской улице. Павел с удивлением смотрел по сторонам — за годы город действительно сильно изменился. По обеим сторонам улицы тянулись торговые лавки: «Мануфактурные товары», «Железо и скобяные изделия», «Аптека купца Кобякова»...
— Вот это да! — не удержался Павел Андреевич. — Раньше здесь всего несколько домишек стояло...
— А то! — гордо сказал Степан. — Теперь у нас и аптека есть, и трактир приличный. Купцы из Тулы, из Калуги приезжают.
Тем временем они въехали в центр города, где уже виднелись здания в два этажа. Вот и показалась колокольня Покровского храма, золотой крест на которой сверкал на солнце.
Проезжая мимо церкви, Степан вдруг сказал, и голос его изменился:
— Барин, у нас ведь в городе горе большое...
— Не томи, говори.
— Наш граф Алексей Григорьевич три дня назад к Господу отошёл... Сегодня отпевать будут...
Павел Андреевич вдруг побледнел. Граф Бобринский... Тот самый сын императрицы, ради которого она выкупила весь этот уезд. Сначала письмо о смертной болезни знахарки, теперь — похороны графа. Словно сама судьба решила в один день оборвать все нити, связывавшие его с этим замечательным городом из детства...
— Отвезите меня ко дворцу, — тихо попросил он. — Хочу проститься.