ПРЕДИСЛОВИЕ
Если слово, даже самое теплое, повторять бесконечно, от него начнёт тянуть сквознячком. Например, «кэшбэк». Сначала оно, новое и заманчивое, звенит в ушах серебром, а позже, шипящее из каждой рекламы раз по двести в день, заезженное и осознанное в своей никчемности, раздражает. А это вечное "любовь"?
Любовь, любовь, любовь... С каким только подтекстом, кроме главного, не произносят это слово! Нет, с самим чувством, конечно, ничего не сталось. Как было оно причиной всех на свете счастий и бед, величайших открытий и преступлений мира, так и осталось. Более того, так и будет. Но за долгие века приобрело оно, слово это, столько оттенков, что, когда слышишь «любовь», то сразу и не знаешь, какой гримасой его встретить: благоговением ли, радостью, или пора брови сдвинуть, как Иван Васильевич, сменивший некогда профессию… Потому и говорим его то осторожно, то снисходительно, то с надеждой, то с разочарованным смешком. Знаем уже, что она сегодня вознесёт на седьмое небо, а завтра с размаху бросит обратно землю, не подстелив, естественно, соломки. А может, и нет... Кто её, любовь эту, знает...
История о любви, которую я вам расскажу, не поразит головокружительными фортелями, неожиданными завязками и небывалым сюжетом. Она проста и незаметна в нашем сумасшедшем настоящем, как незаметен отдельный воробей в стае, но важна тем, что утверждает: любовь продолжает жить среди нас и продолжает быть тем, чем назначил ее Господь, - смыслом нашего существования. Итак:
КАКАЯ РАЗНИЦА, ГДЕ УМИРАТЬ
АНЕЧКЕ С ЛЮБОВЬЮ
Она очень сильно любила Вовку. Самозабвенно даже.
Хм! Вот же словечко! Самозабвенно... Забвение себя самой? То есть я - не самое главное, а так себе, нечто, что можно забыть, забвенить куда подальше, а Вовка - дело другое. Худенький и белобрысый, он прямо-таки излучал нехватку самых главных вещей на свете. Было совершенно очевидно , что ему срочно требовались стабильность, душевное тепло, приличный костюм, да и вообще мало ли что отдельному среднестатистическому человеку нужно... Хотя бы еженощного полноценного сна и яичницы с беконом и зеленью на завтрак.
Любимчик нашей героини прибыл в своё время из бывшей союзной республики и являл собой существо неуверенное, немного растерянное даже. Поэтому Люся, кроме всепоглощающего женского обожания, обрушила на Вовку ещё и что-то вроде материнской любви. Она кормила, одевала и нянчила Вовку исступлённо и восторженно, отдавая ему весь огонь своей русско-цыганской крови. С тех пор, как он появился в её жизни, всегда широко распахнутые тёмные глаза её излучали непреходящий восторг при любых жизненных обстоятельствах, даже не самых лучших. Пышные темно-каштановые волосы, то распущенные по плечам, то заплетённые в косы и уложенные вокруг головы, обрамляли её круглое лицо с неизменной детской улыбкой.
Пережитая в юности страшная авария в своё время надолго уложила её на больничную койку с многочисленными переломами и ушибами почти всех существующих частей тела. Это надолго, если не навсегда, подкосило её здоровье и испортило фигуру. Хотя, надо признать, что полнота её так органично сливалась с весёлым нравом и доброй душой, что представить себе Люсю другой не было никакой возможности. Занимаясь парикмахерскими услугами на дому, она имела множество клиентов, которые, как правило, становились её добрыми друзьями и неизменно получали, кроме непосредственных услуг, ещё и её фирменное тепло.
Она купала в своей любви Вовку и купалась в ней сама, наслаждаясь простыми повседневными делами, как высоким искусством, и напоминала золотую рыбку, которая радостно плещется в волнах, поблёскивая на солнце яркой чешуёй.
Почти так же сильно, как Вовку, она любила слушать музыку. И обязательно в Вовкиной машине, иначе какая же это музыка, если его нет рядом? Куда бы они ни ехали, она громоздила на уши огромные наушники и улетала вместе с Аделью или Фредди... Две её любви были рядом, они сливались в ней в одно целое, неразделимое чувство, как можно было оставаться на земле?
А что же Вовка? Он отвечал Люсе самой горячей признательностью и нежностью, а значит, был обеспечен дополнительной любовью всех её многочисленных родственников. Теща, душа добрая и бескорыстная, называла его не иначе, как "сынок".
Хотя, тёщей называлась она очень условно, пусть и безапелляционно. Вовка и не прочь был жениться, но вечно что-то мешало. В первую очередь, отсутствие гражданства. Сначала гражданство это всем миром старательно выправляли, потом долго и нудно меняли паспорт, с переменным успехом проходя всю положенную в таких случаях полосу бюрократических препятствий, потом подоспела обидная автоподстава с долгими прокурорскими разбирательствами... В конце-концов, тема тихонько сошла на нет и пресловутый быт поглотил влюбленных с головой на годы вперёд. Конечно, это не мешало ни Люсе, ни её родне иногда мечтать таки о белом платье и пупсе на машине с лентами. Тем временем Вовка стал Владимиром. В его повзрослевшем теле появились медлительность и даже некоторый намёк на важность. Он уже не перебивался случайными заработками, а таксовал на машине, купленной его и Люсиными трудами.
Надо сказать, что семья у Люси была неординарная. Немного сейчас таких. Длинная иерархия бабушек, дедушек, дядюшек и тётушек, племянников, свекровей, тёщь, крёстных отцов и матерей была её незыблемой опорой. Здесь неукоснительно соблюдались все семейные традиции и положенные ритуалы. Дни рождения, Новые года, годовщины всего на свете и прочие календарные праздники отмечались вместе, шумно и ярко, непременно предваряясь репетициями номеров художественной самодеятельности, обсуждением закусок, горячих блюд и прочих очень важных и второстепенных надобностей. Хотя, правильнее было бы сказать, что второстепенных вовсе и не было. Даже воздушные шары и плакаты со старательно выписанными лозунгами, хвалебными и юморными слоганами, несмотря на многочисленность мероприятий, каждый раз вдохновенно выдумывались и рисовались заново. Была даже собственная неизменная тамада - голосистая и яркая Алёна, сестра Люси.
Естественно, что и любые события сугубо личного характера здесь выносились на всеобщее обсуждение с принятием вердиктов и шлёпаньем на ситуацию воображаемой печати.
Именно поэтому, когда среди ясного неба грянул гром и Вовка после суточного отсутствия прямо с порога объявил о том, что Люсю он больше не любит и уходит к другой, шок случился не только у нее. Но других мы на время оставим в стороне, и это будет справедливо.
Никакая женщина не примет спокойно заявление о том, что она надоела до тошноты, но когда речь идет о столь трогательной и чистой душе, какая была у нашей героини…
Сколько времени прошло с момента отчаянного заявления Вовки до его фактического ухода, неизвестно. Час или два он собирал нехитрые свои пожитки, значения не имело. Пропасть, в которую упала Люся со своими сжатыми до белых костяшек руками и остановившимся взглядом, была бездонна, и времени в ней не существовало. Не способная изображать никакие другие чувства, кроме настоящих, она переживала свое абсолютное горе навзрыд и вслух.
- Я не понимаю! Этого не может быть! Здесь что-то не так! Да он укол мне не делал, пока не поцелует, чтобы не так больно было! - ревела она, кашляя до рвоты.
Но, даже поделённое на родных и подруг, горе не становилось меньше. Она не могла ни есть, ни пить, ни работать. Уже несколько дней она лежала в некогда тёплой, как парное молоко, спальне и мёрзла. Ледяными руками тянула на себя одеяла и пледы, но холод не просто поселился в теле, а ещё и разрастался, постепенно заполняя собой её всю, от кончиков волос до кончиков мизинцев на ногах. Казалось, сон мог бы стать спасением, но его короткие минуты заканчивались возвращением в такую страшную действительность, что лучше было не спать вовсе.
Мама и Алёна, растратив все имеющиеся на свете утешения и доводы, приходили с горячими кастрюльками и сидели молча, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, мало-мальски действенное в таких случаях. Дальше банальности типа "всё к лучшему" их фантазия не ходила, и сестра, в любой ситуации остроумная и даже блистательная, просто держала Люсину руку в своей и пыталась согреть. Они несли ей всякие, какие только находились в аптеке, успокоительные препараты, но флаконы оставались нетронутыми и жались друг к другу на прикроватной тумбочке, как будто знали, что судьба их незавидна.
"Просто дайте мне побыть одной", - глухо раздавалось из-под одеяла.
Уходящие на цыпочках родичи долго шептались у входа, захлопнуть ли дверь, как всегда, на замок, или оставить себе возможность войти в квартиру в следующий раз. Вторые ключи до сих пор оставались у Вовки, а мама до смерти боялась, что Люся "что-нибудь сделает с собой".
Однажды, когда после очередного их прихода ещё не успела наступить долгожданная тишина, снова раздался осторожный стук во входную дверь. Люся напряглась и даже вынырнула из одеял. В глубине её больной души ещё теплилась надежда на то, что эта невозможная, дикая история закончится хорошо. Вовка опомнится, поймёт, что так, как она, его любить никто не сможет и в один чудесный день появится на пороге с букетом белых роз. Плюхнется на колени и будет рыдать, долго и безутешно. Люся прямо-таки чувствовала ладонью его волосы, которые она будет гладить, великодушная и красивая, как никогда.
Но из-за шторы показался вовсе не Вовка, а настороженная и хитрая одновременно физиономия соседки. Увидев Люсю, она расплылась в ярко-красной улыбке. Щеки в ярких румянах подпрыгнули вверх, под самые глаза, которые от этого превратились в щёлочки, да там и остались.
- И чё это мы лежим средь бела дня? И чё это двери у нас не закрыты? Заходи, бери, чё хочешь, выноси…
Голос ее показался Люсе противным и визгливым. Самое страшное - очень громким. Он прошёлся по перепонкам, как остро отточенная блестящая пила.
Кристина, соседка по подъезду, была одной из самых колоритных и притом шумных клиенток Люси. Её приход всегда был сродни бенефису. Яркая, со вздыбленными кверху рыжими волосами, грудью последнего размера и прочими фигурными излишествами, она всегда удивляла своей неиссякаемой жизненной энергией. Учитывая, что главной любовью её жизни были мужчины, она никогда не заморачивалась по поводу отдельных представителей этого славного пола.
"Кристя! Нет! Только не она!" - Люся со стоном погрузила голову в одеяло глубже прежнего.
"Господи, что делать с этой впечатлительной дурочкой?" - в свою очередь думала Кристя, глядя на то место кровати, где предполагалось местонахождение головы хозяйки.
- Эй, Гюльчатай, покажи личико! - хохотнула она неестественным голосом. Гюльчатай не подавала признаков жизни. Всегда острая на язычок, Кристина молча смотрела на одеяло, которое должно было бы шевелиться от дыхания, но почему-то не двигалось.
- Люсь, ты чё, не дышишь? Пошли ко мне на кофе! Мне Славик такой кофеёк подсуетил...
Осеклась, поздно сообразив, что про Славиков и иже с ним пока лучше помолчать.
- Ну, или просто в парке посидим. Идём, идём! Поболтаем... Ты когда последний раз из дома выходила?
- Какая разница, где умирать? - тихо прошелестело из-под одеяла.
- Что-о-о? Что ты сказала?
По телу Кристины прошло что-то вроде электрического разряда. Вообще-то, ей с самого начала были непонятны эти розовые сопли, но теперь она кожей почувствовала, что на самом деле всё не просто плохо, а очень плохо. Нужно было срочно что-то придумать. И тогда Кристина решила попробовать выбить клин клином.
- Нет, ну я понимаю, можно пострадать за нормальным мужиком, - наконец сказала она жёстко, - но твой разлюбезный Вовка - гуляка и придурок! И всегда был таким!
Если честно, она не имела понятия, каков он на самом деле. Этот тщедушный фрукт, каким-то образом сумевший внушить нормальной девчонке ненормальную к себе любовь, был ей раньше ни разу не интересен. Только она раскрыла рот, чтобы продолжить вбивать свои гвозди, как вдруг одеяло распахнулось и Люся, нечёсаная и расхристанная, с измученными, но злыми глазами, едва сдерживаясь, зашипела:
- Да какого чёрта вы все ко мне лезете? Почему я не могу побыть одна в собственной квартире? Отстаньте от меня все! Отвалите от меня в конце концов!
С каждым словом она, как будто отхлёбывая по глотку ярости, становилась всё более агрессивной. Истерика зрела в ней, раздувалась, как воздушный шар и он вот-вот должен был лопнуть. На глаза попалась целая батарея пузырьков успокоительного. Ещё мгновение - и они полетели в разные стороны, жалобно звякая друг о друга и разыскивая более спокойное местечко на полу.
- Я не хочу на улицу! Я не хочу есть, не буду пить твой вонючий кофе! Я ничего не буду!
Тут Кристя расплылась в широкой улыбке. То, что надо! Пусть поорёт, как следует! Сработало!
- Во, во! Покричи, милая моя, покричи!
И та кричала. Во всё горло. Пока, наконец, не расплакалась. Чем дальше, тем жалостнее, но тише.
А Кристина, не дремля, строчила, как из пулемёта, на предмет: "Все мужики козл..ы. И тебе ещё повезло, ведь ты узнала, какой он на самом деле, вовремя. Ты молодая и красивая. А вот бросил бы он тебя лет в пятьдесят..."
- В пятьдесят? - переспросила Люся и даже почти улыбнулась,- мне - пятьдесят? Я не доживу...
Она, наконец-то, встала. Пошатываясь, дошла до кухни. Казалось, она видела её впервые. Эту коллекцию кружек, которую они собирали с Вовкой, холодильник, увешанный не магнитиками, а мягкими игрушками, кремовую штору и пепельницу на подоконнике...
Пепельница! Люся вдруг поняла, что всё это время она не курила. Она не курила? А сколько дней она не курила?
Но сообразить, сколько дней она была в моральной коме, не было никакой возможности. Господи! Да она забыла даже о том, что на улице весна!
Кристина пошарила глазами вокруг, раздобыла зарядное устройство, воткнула его в розетку и показала подруге очнувшийся экран телефона.
8 апреля! Достала сигарету. Как долго она пыталась бороться с этим, по словам мамочки, единственным своим пороком! Ничего не получалось. Оказывается, бороться с бедой сложнее, можно даже забыть о том, что ты куришь! Невероятно!
Распахнула окно. Холодно! Но кровь уже шевелилась в Люсином теле, и, хоть медленно, всё-таки растекалась слабым теплом по венам. Жива!
29 марта 2026 г.
(продолжение здесь: https://dzen.ru/a/acbshYu96GM4AU37?share_to=link)