Книга в ленте
ЧАСТЬ 10-я БУРЖУА-ЭГОИСТ
Продолжаю печатать размышления и отрывки из своей книги «Нисходящая метафора. Бродский на переломе эпох».
В 1961 году молодой Иосиф Бродский писал невнятные стихи про март, где есть характерная строчка-характеристика:
Приходит март. Я сызнова служу (?-А.Б.).
В несчастливом кружении событий
изменчивую прелесть нахожу
в смешеньи незначительных наитий (?-А.Б).
Воскресный свет все менее манит
бежать ежевечерних откровений,
покуда утомительно шумит
на улицах мой век полувоенный.
Вопросы по ходу возникают потому, что в марте 1961 года Бродский нигде «не служил» до своего шикарного отмечания дня рождения 24 мая. «А потом мы сели за стол, уставленный совершенно замечательными яствами, некоторые из них я попробовал тогда впервые в жизни. Иосифу исполнился 21 год, и был огромный торт домашнего приготовления, в который была воткнута 21 свеча» (С. Шульц – Звезда №5-2000). Только уж потом Иосиф улетел в Восточную Сибирь с Учурской геологической партией отдела Востока ВСЕГЕИ.
Ну, про невнятные «незначительные наития» - и вопрошать бесполезно.
Но меня в этих строчках остановил точный эпитет – «мой век полувоенный». Да, вроде бы идёт холодная война, где-то не утихают конфликты, но СССР остаётся мирной страной, которая напряжённо создаёт свой щит. В 1963 году я пойду работать на почтовый ящик 993 и кое-что узнаю, увижу своими глазами.
И тогда-то Бродский со своими туманностями, намёками, скрытыми фигами во всех карманах отлично вписывался в сообщество вечно недовольных интеллигентов-западников, особенно из еврейский среды: «Э, какие тонкие намёки! О, какие точные предчувствия!». Ничего этого, понятно, не существовало в стихах, но хотелось, придумывалось и превозносилось.
А что ж теперь? В тот век, который из полувоенного просто стал – военным? Неужели для кого-то ещё не обнажилась пустота всех этих «шедевров», которые продолжают гвоздить многие сайты?
Иосиф Бродский не раз повторял, что недостаток эгоизма - есть недостаток таланта. И всей жизнью старался подтверждать это. Между тем, в начале ХХ века все русские мыслители и писатели были увлечены «Философией общего дела». Общего! - так называлось собрание сочинений знаменитого русского религиозного философа Николая Федоровича Федорова. И теперь вот снова, в дебрях военного века, мучительно отыскивается это общее. Выдающийся русский мыслитель Алексей Лосев, который скончался в день рождения Бродского - 24 мая, но 1988 года (случайное совпадение) и памяти славянских просветителей святых Кирилла и Мефодия, покровителей Лосева с детских лет (смысловое совпадение - в гимназии домовый храм был посвящен этим святым), написал небольшое философское эссе «Родина». Напомню, он, отсидевший в лагерях, бы мог затаить обиду на суровую свою Родину, но среди полного разорения и смерти близких православный философ написал: «То, что рождает человека, и то, что поглощает его после его смерти, есть единственная опора и смысл его существования. Было время, когда этого человека не было; и будет время, когда его не станет. Он промелькнул в жизни, и часто даже слишком незаметно. В чем же смысл его жизни и смерти? Только в том общем, в чем он был каким-то переходным пунктом. Если бессмысленно и это общее, бессмысленна и вся жизнь человека. И если осмысленно оно, это общее, осмысленна и жизнь человека. Но общее не может не быть для нас осмысленно. Оно — наша Родина».
Этого Бродскому – никогда не мог понять. На пике своей славы и восторженного восприятия его либерально-еврейскими кругами в России Иосиф Александрович дал обширное интервью «Литературной газете». И не где-нибудь, а во вдохновлявшей его Венеции, куда примчалась Елена Якович. Беседа состоялась сразу после кровавого госпереворота с расстрелом парламента и опубликована в ЛГ в №1-2 - 1994. Просто программное интервью, которое во многом тогда ещё зачеркнуло для меня Бродского.
- И все-таки на протяжении 21 года, что вы на Западе, менялось ли ваше отношение к России - была ли она ближе, дальше, всегда равно удалена или не равно удалена, а просто всегда с вами?
- Менялось, разумеется... Были те или иные раздражители. Но существовал и существует из всех моих ощущений и всех моих состояний по поводу возлюбленного отечества один общий знаменатель - колоссальное чувство сострадания и жалости. Колоссально жалко людей, которые бьются с бредом, с абсурдом существования.
- Вы ощущаете сегодня Россию уставшей или, наоборот, страной пробудившейся, способной на некоторый прорыв в будущее?
- Вы спрашиваете меня, поэтому я отвечаю совершенно субъективно. Нет, это страна, которая в будущее не ориентирована. Все, что будет происходить, произойдет, как бы сказать, невольно и в сильной степени противу желания людей. Будет продиктовано не столько видением, концепцией, не говоря уж о диалоге с миром, сколько необходимостью. Повседневной жизнью.
Вроде бы, и сострадание к нам, живущим в отброшенной чуть ли не к началу ХХ века России – есть, и понимание фатальности и абсурдности грядущих событий. Но как-то отстранённо - холоднее вод поздне-осенней Венеции. А ещё – по-обывательски бескрыло. И что это за «диалог с миром»? С каким – с его любимыми и сбрендившими окончательно США? Местечковые стенания… И вдруг он признаётся Якович:
- Человек ведь на самом деле изрядный буржуа и, по существу, стремится к комфорту. А самый главный комфорт - это комфорт убеждения и нравственной позиции.
Вот и снова полная противоположность Блоку, который тоже любил Венецию. Но он писал в 1909 году:
Мать, что поют глухие струны?
Уж ты мечтаешь, может быть,
Меня от ветра, от лагуны
Священной шалью оградить?
Нет! Всё, что есть, что было, — живо!
Мечты, виденья, думы — прочь!
Волна возвратного прилива
Бросает в бархатную ночь!
Волна возвратного прилива всё время возвращала истинно русского поэта из зоны комфорта - а пучину борьбы, в эпицентр грозных событий, чреватых будущим. Александр Блок называл комфортных обывателей самым ненавистным для него словом — «буржуа» и писал в дневнике: «Я задыхаюсь от ненависти, которая доходит до какого-то патологического истерического омерзения, мешает жить. Отойди от меня, сатана, отойди от меня, буржуа, только так, чтобы не соприкасаться, не видеть, не слышать; лучше я или еще хуже его, не знаю, но гнусно мне, рвотно мне, отойди от меня, сатана!».
По сути, это заклинание я частично отношу и к самому Бродскому, который изощрён в ритмах и рифмах, но достаточно банален в поэтических подходах и политических пристрастиях – потому и терпеть не может Блока. А военный век – всё более отторгает его самого.