— Галочка, у нас косилка сломалась. Дашь свою? Ну на пару дней, не больше.
Тамара стояла у калитки с таким видом, будто спрашивала разрешения войти в собственный дом. Уверенная, немного снисходительная улыбка, руки сложены на груди. Она всегда так стояла — как человек, который заранее знает ответ.
Галина как раз вытащила косилку из сарая. Новую. Купленную в апреле, ещё не до конца выплаченную.
— Да бери, — сказала она.
Больше она ничего не сказала. Не спросила, когда вернут. Не предупредила, что нож острый и надо следить за камнями. Просто отдала — как отдавала всегда.
Тамара унесла косилку, помахав рукой на прощание. Виктор выглянул из-за забора, кивнул Галине и тут же скрылся. Он всегда так делал — появлялся на секунду и исчезал, как будто его здесь и не было.
Галина вернулась в дом. Газон она покосит потом. Не к спеху.
Косилку вернули через восемь дней.
Не два, как обещала Тамара, — восемь. Виктор принёс её утром в субботу, поставил у забора и ушёл, не дождавшись, пока Галина выйдет. Она обнаружила её сама — когда шла за лейкой.
Сначала ничего не заметила. Просто убрала в сарай. Но вечером, когда решила наконец покосить дальний угол участка, поняла: что-то не так. Косилка тянула вбок, нож цеплял землю там, где не должен был. Галина присела, посмотрела снизу.
Нож был погнут. Не сломан — именно погнут, будто кто-то въехал в камень на скорости и не остановился.
Она долго смотрела на этот нож. Потом встала, отнесла косилку обратно в сарай и закрыла дверь.
Идти к Тамаре и говорить об этом она не стала. Не потому что побоялась. Просто заранее знала, как это будет: Тамара удивится, скажет «да мы аккуратно», потом скажет «может, он и раньше так был», потом улыбнётся и уйдёт. И ничего не изменится. Только отношения станут хуже.
Галина позвонила в сервис. Ей назвали цену. Она записала в блокнот и убрала его в ящик стола.
Той же ночью она лежала и думала — не о косилке, а о том, как вообще до этого дошло. Три года прошло с тех пор, как Ковалёвы въехали в соседний дом. Три года — и она ни разу им ни в чём не отказала. Дрель давала — вернули без сверла, сказали «потеряли, извини». Раскладной стол одалживала на чей-то день рождения — привезли обратно на следующий день после её собственного праздника, грязным, с чьими-то пятнами на столешнице. Удлинитель ушёл к Ковалёвым ещё в прошлом октябре и до сих пор там жил своей жизнью. Шланг садовый взяли на «полить огород» — вернули со словами «он уже старый был, сам лопнул».
Галина лежала в темноте и считала. Получалось много.
Самое странное, что она на них не злилась. Точнее — злилась, но как-то вяло, фоново. Как злятся на погоду. Что тут сделаешь.
Лена приехала в пятницу вечером — с сумкой, в которой было вино для себя и яблочный сок для Галины, которая не пила. Они дружили двадцать лет, с институтской скамьи, и давно перестали делать вид, что говорят только о приятном.
Галина рассказала про косилку. Лена слушала, не перебивая. Потом спросила:
— А до этого что было?
— Дрель, стол, шланг, удлинитель.
— И ты каждый раз давала?
— Ну да.
— Галь. — Лена поставила стакан. — Они не виноваты.
— Как не виноваты? Они сломали.
— Они сломали. Но ты дала. Ты всегда даёшь. Ты сама эту систему выстроила, понимаешь?
Галина хотела возразить — и не смогла. Потому что возражать было нечем.
— Я не могу людям отказывать, — сказала она наконец. — Это некрасиво.
— Некрасиво — это когда берут и не возвращают нормально. Некрасиво — это когда погнутый нож тебе молча подсовывают. А ты им говоришь «да бери» и чувствуешь себя виноватой, если вдруг скажешь «нет». Это не доброта, Галь. Это привычка.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты точно так же с Сергеем жила. Десять лет. И тоже говорила, что так надо.
Это было неприятно. Галина знала, что Лена права — именно поэтому было неприятно. Сергей, бывший муж, тоже всегда находил способ взять то, что ему нужно, так, чтобы Галина сама это предложила. Это был талант — брать чужое руками самого человека.
— Ты хочешь сказать, я сама виновата? — спросила Галина.
— Я хочу сказать, что ты можешь изменить только своё поведение. Их — нет.
Лена уехала в воскресенье. Галина стояла у окна и смотрела, как её машина исчезает за поворотом, и думала о том, что злиться на подругу у неё не получается, хотя очень хотелось бы.
В среду пришла Тамара.
Галина была на участке — пропалывала грядки. Услышала знакомые шаги по гравию — Тамара всегда ходила широко, уверенно, её шаги было слышно издалека.
— Галочка, выручи. У нас в эти выходные гости, человек двенадцать. Одолжи стол складной и стулья — у тебя же есть, я видела. Нам на улице накрыть.
Галина выпрямилась. Посмотрела на Тамару.
Двенадцать человек. Стол, четыре стула. На улице.
— Тамара, — начала она, — я хотела спросить про косилку...
— А что косилка? — Тамара чуть приподняла брови. — Мы же вернули.
— Нож погнут.
— Да? — Тамара посмотрела с искренним удивлением. Именно таким — не деланным, а настоящим. Как человек, который не считает это проблемой. — Наверное, на камень наехала. Бывает. Ты в сервис звонила?
— Звонила.
— Ну и хорошо. Так со столом — дашь? Нам ненадолго, в воскресенье вечером уже вернём.
Галина хотела сказать «нет». Слово стояло прямо у горла. Простое, короткое, готовое. Но Тамара смотрела так спокойно, так по-деловому, что «нет» почему-то застряло.
— Тебе же сейчас не нужен? — добавила Тамара. — Ты ж одна.
Вот это «ты ж одна» — сказанное без злобы, просто как факт — что-то сдвинуло внутри. Не обидело. Именно сдвинуло, как сдвигают с места тяжёлый шкаф — медленно, с усилием, с неприятным звуком.
— Дам, — сказала Галина.
И снова ненавидела себя ровно в ту секунду, как это слово вышло.
Стол и стулья унёс Виктор — молча, кивнул и пошёл. Галина смотрела ему в спину и думала, что он, наверное, знает. Всё понимает. И молчит. И она молчит. И они оба делают вид, что всё нормально.
Костя приехал в субботу, неожиданно — просто позвонил с дороги: «Мам, я еду, к вечеру буду». Галина обрадовалась так, как давно уже не радовалась ничему. Поставила суп, купила его любимый хлеб, вытащила из морозилки пирог, который пекла ещё на прошлой неделе.
Костя приехал загорелый, с рюкзаком, немного похудевший. Они сидели на кухне допоздна, говорили о его работе, о том, что он хочет поменять квартиру, о том, что лето уже почти закончилось.
На следующий день Костя вышел на участок с кофе и остановился.
— Мам, это твой стол там стоит?
Галина вышла следом. Через забор хорошо было видно двор Ковалёвых. Её складной стол был накрыт белой скатертью, вокруг стояли её стулья. За столом сидели незнакомые люди — много, громко разговаривали, смеялись. Тамара ходила между ними с подносом.
— Да, — сказала Галина.
Костя помолчал.
— Они тебя позвали?
— Нет.
Он ещё помолчал. Отпил кофе.
— То есть на твоих стульях сидят чужие люди, и тебя никто не позвал.
— Костя...
— Я просто говорю, что вижу.
Галина тоже смотрела на этот стол. На скатерть, которую Тамара, видимо, принесла свою. На людей, которые хохотали и тянулись за едой. На Виктора, который стоял в стороне и смотрел в телефон. Он поднял глаза, встретился с Галиной взглядом — и отвёл.
— Пойду заберу, — сказала Галина.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Она сама не поняла, откуда взялось это решение. Не было никакого внутреннего монолога, никакого подготовительного разговора с собой. Просто стол был её, и она хотела его забрать.
Галина вышла через калитку, постучала в соседскую. Тамара открыла сама — с улыбкой, уже готовой к чему угодно.
— Галочка! Заходи, познакомлю...
— Тамара, мне нужен стол и стулья. Сейчас.
Тамара осеклась.
— Как сейчас? У нас гости ещё.
— Я понимаю. Мне нужно.
— Но ты же говорила в воскресенье вечером...
— Мне нужно сейчас.
За столом стало немного тише. Несколько человек смотрели в их сторону. Тамара улыбнулась — уже другой улыбкой, натянутой, — и что-то сказала гостям, Галина не расслышала что.
Стол складывали долго. Гости пересаживались, кто-то помогал переносить тарелки. Виктор носил стулья молча, не глядя на Галину. Тамара говорила громко — что-то про «вот, забирает, конечно, всё бывает» — и смеялась, но смех был деревянный.
Галина унесла всё к себе. Руки действительно немного тряслись — не от страха, а от того непривычного ощущения, когда делаешь что-то первый раз.
Костя встретил её у калитки, забрал стулья.
— Молодец, — сказал он просто.
Галина не ответила. Зашла в дом, села на диван и долго смотрела в стену.
В понедельник Тамара не поздоровалась.
Галина увидела её у забора — та возилась с клумбой, подняла глаза, увидела Галину и снова опустила. Как будто забор был непрозрачным.
Во вторник та же история. В среду.
Галина заметила, что это неприятно. Не потому что она хотела дружить с Тамарой — просто три года они здоровались каждое утро, это стало частью быта, и теперь эта часть отвалилась. Как будто в расписании дня появилась дыра.
Надежда Сергеевна жила справа. Ей было около шестидесяти, она держала огород размером с футбольное поле, вставала в пять утра и знала о происходящем на улице больше, чем местная администрация. При этом в чужие дела не лезла принципиально. Не из равнодушия — просто у неё было правило: пока не спрашивают, молчи.
Галина столкнулась с ней у общего водопроводного крана в четверг утром.
— Слышала, вы с Ковалёвыми поссорились, — сказала Надежда Сергеевна, не поворачивая головы.
— Кто сказал?
— Тамара. Соседям с той стороны. Говорит, ты стала странная, жадная стала.
Галина молчала.
— Жадная — это я-то?
— Ты меня спрашиваешь?
— Спрашиваю.
Надежда Сергеевна наконец посмотрела на неё.
— Я три года наблюдаю, как ты им всё подряд отдаёшь, Галя. Три года. Жадной ты не была никогда. Но это Тамарина версия, она её и будет рассказывать.
— И что мне с этим делать?
— А ничего. Люди сами разберутся. — Надежда Сергеевна закрутила кран. — Или не разберутся. Но это уже не твоя задача.
Она ушла к себе. Галина осталась стоять у крана и думала, что соседка права — и одновременно что от этой правоты совсем не легче.
В пятницу к забору подошёл Виктор.
Галина была в огороде. Увидела его боковым зрением — он стоял и смотрел, явно ждал, пока она заметит. Она выпрямилась.
— Галина, — сказал он негромко. — Вы не обращайте внимания.
— На что именно?
— На Тамару. На то, что она говорит. — Он помолчал. — Она всегда так. У сестры своей так же делала. Та уже три года с ней не разговаривает.
Галина смотрела на него. Виктор был невысокий, спокойный, с вечно усталым лицом. Она за три года почти не слышала, как он говорит — так, пару фраз при случае. И вдруг вот это.
— Почему вы мне это говорите? — спросила она.
— Потому что вы нормальный человек. И я вижу, что вам неприятно. — Он снова помолчал. — Больше не дайте ничего, и всё пройдёт. Она найдёт другого.
— А вы?
Виктор чуть усмехнулся — невесело.
— А я с этим уже давно живу. Привык.
Он ушёл. Галина долго смотрела на то место у забора, где он стоял. Ей было жаль Виктора — по-настоящему, без всякого снисхождения. Просто жаль, и всё.
Август заканчивался. Трава выросла снова, и газон требовал внимания. Галина вытащила косилку — нож уже починила, отдала в сервис в начале месяца, заплатила, не стала ждать, что кто-то возместит. Просто сделала и закрыла для себя эту историю.
Она как раз заводила двигатель, когда услышала голос.
— Галочка.
Тамара стояла у калитки. Улыбалась — точно так же, как в тот первый день. Та же уверенная, немного снисходительная улыбка, руки сложены на груди.
— Слушай, у нас косилка так и не починена. Мы в сервис звонили, они говорят — две недели ждать. Дашь свою? Буквально на один раз, мы быстро.
Галина не ответила сразу. Стояла с косилкой, слушала, как стрекочут кузнечики в траве.
Тамара, видимо, расценила паузу по-своему.
— Ну она же тебе сейчас нужна? Ты же только начала, я подожду, ты сначала свой покоси...
— Тамара.
— Что?
— Нет.
Тамара моргнула.
— Что — нет?
— Не дам косилку.
— Почему? Она сломана?
— Нет, не сломана.
— Тогда почему?
Галина посмотрела на неё. Прямо, без злобы, без заготовленных слов.
— Просто не дам.
Тамара молчала несколько секунд. Потом что-то изменилось в её лице — не злость, не обида, а что-то другое. Удивление, что ли. Настоящее, не показное. Она, похоже, правда не понимала, как так может быть.
— Ну ладно, — сказала она наконец. И ушла.
Калитка закрылась — не хлопнула, просто закрылась. Галина постояла ещё секунду. Потом дёрнула стартер косилки.
Двигатель завёлся с первого раза.
Сентябрь пришёл тихо. Ковалёвы купили новую косилку — Галина видела, как Виктор выгружал её из машины. Хорошая, с широким захватом, явно дороже её собственной. Виктор заметил, что Галина смотрит, и коротко кивнул. Она кивнула в ответ.
С Тамарой они здоровались через раз. Иногда Тамара смотрела в другую сторону, иногда кивала — коротко, без улыбки. Галина отвечала тем же.
Через неделю она увидела, как Тамара стоит у забора молодой семьи, которая въехала в дом напротив в июле. Молодая женщина — Галина видела её пару раз, та всегда торопилась — слушала Тамару с вежливым, немного растерянным видом. Тамара что-то объясняла, жестикулировала. Потом молодая женщина зашла в дом и вышла с каким-то инструментом.
Галина посмотрела на это и почувствовала что-то странное. Не злорадство. Скорее усталое узнавание — как будто смотришь старый фильм и уже знаешь, что будет дальше.
Надежда Сергеевна оказалась рядом — поливала бордюр с цветами у дороги.
— Видишь? — сказала она тихо, кивнув в сторону Тамары.
— Вижу.
— Правильно сделала, что остановила. — Надежда Сергеевна выпрямилась. — Я молчала — не моё дело. Но правильно.
— Почему молчали?
— А что я могла сказать? Ты взрослый человек. Это твоё решение, не моё.
Галина кивнула. Надежда Сергеевна была права — и в том, что молчала, и в том, что сказала это сейчас.
Костя позвонил в воскресенье вечером. Галина сидела на крыльце — уже темнело рано, по-осеннему, воздух был другой, не летний.
— Мам, как там у вас? Как Ковалёвы?
— Нормально.
— Помирились?
Галина подумала над этим словом. Помирились — значит, была ссора. А ссоры, строго говоря, не было. Было просто то, что было.
— Нет, — сказала она. — Но это теперь не моя проблема.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо.
Костя помолчал.
— Ты нормально?
— Да. Лучше, чем раньше.
Она положила трубку. Посидела ещё немного на крыльце. В соседнем дворе горел свет, было слышно, как Тамара что-то говорит Виктору — слов не разобрать, просто голос. Виктор отвечал редко и коротко.
Галина встала, зашла в дом, закрыла дверь.
Где-то в сарае стояла починенная косилка. На ней остался маленький след от сервисного клейма — мастер поставил, чтобы было видно, что меняли. Галина видела его каждый раз, когда открывала сарай. Раньше злилась. Теперь просто замечала — как замечают царапину на мебели, которую давно решили не переставлять.
Три года она была удобной соседкой. Не из доброты — она теперь понимала это. Из привычки. Из страха, что подумают плохо. Из того же самого, что заставляло её десять лет молчать в браке и называть это терпением.
Одно слово. Простое, короткое.
Нет.
Мир не рухнул. Тамара купила косилку. Виктор кивает через забор. Надежда Сергеевна поливает свой бордюр. Всё продолжается.
Только Галине теперь спокойно.