17 августа 2025 от Анна Занина
Дед вышел из дома затемно. Рассвет еще только-только собирался с силами, на горизонте едва светилась тонюсенькая белесая полоска. Надо поторапливаться. Эх, старость – не радость! По молодости бы минут за двадцать обернулся, теперь же - минут сорок, а то и весь час, если одышка по пути прихватит. Лекарства у деда были на исходе, потому старался экономить – только если уж совсем прижмет. А без таблеток в его возрасте, хочешь-не хочешь, мотор сбоит. Ладно, хватит себя жалеть, шагать надо.
Под ногами вертелась трехшерстная кошка. С недавних пор она стала постоянной спутницей деда, хотя раньше та еще шлендра была: усвистает куда-нибудь на несколько дней, а потом вернется довольная – значит, все, жди приплода. Эх-хе-хе, вот же – животина, а все понимает. Дед прибавил шагу, кошка засеменила рядом, стараясь не отставать. Полоска на горизонте становилась шире, но пока еще не начинала наливаться золотом, хотя уже заметно серебрилась. Небо светлело. Надо, надо успеть, пока совсем не рассвело.
Две пластиковые пятилитровые бутыли в левой руке начали биться друг о друга, как только дед ускорил шаг. Казалось, звук этот слышно на другом краю деревни. От греха перехватил одну в правую руку. Пока перехватывался, остановился перевести дух. Кошка тут же подала голос. Зараза! Молчи, дурында! Сам знаю, что надо идти. Вот же времена настали! Считай, семьдесят с гаком лет здесь прожил. Как родился, так и жил тут. И никогда ни от кого не прятался. А сейчас, как вор: тайком-тайком да по закоулочкам.
При виде кошки из небольшой лужицы прыснули в разные стороны взъерошенные воробьи. Вот и хорошо. Вот и добрались. Дед присел на небольшую скамеечку, установленную кем-то заботливым тут давным-давно. Когда это было-то? Лет двадцать, поди, назад. А, нет, даже раньше. В тот год сын, кажись, женился. Ну, точно. Приехали тогда всей свадьбой, молодым воды родниковой набрать, чтобы жизнь такая же светлая и чистая была, как вода эта. Вот тогда скамейку и увидели. Сфотографировались, конечно. У них с бабкой где-то даже карточка эта лежит. Какой год-то был? Девяносто пятый. Ну, считай, почти тридцать лет. Давно.
Дед неловкими пальцами открутил крышки с бутылей. Подставил первую под прозрачную струю. Вода ударилась о дно и крупными каплями стала стекать по стенкам. Хороший родничок, хороший. Пацаном сюда с друзьями бегал. Напьешься, набрызгаешься, майку намочишь, голову ей замотаешь, чтобы августовское жгучее солнце не пекло, и несешься с пацанвой по деревне. Дед поставил вторую бутыль под струю. Да. Несешься. К бабке Марье. За подсолнухами. Семечки в ее подсолнухах здоровенные, черные, маслянистые. Ни у кого таких не было. И бабка Марья кому семян ни даст – не растут такие же. Так-то, ни у кого не было. Дед завинтил крышки. Встал. Ох, и тяжесть. Привязал веревку к ручкам бутылей, перекинул ее через шею: так полегче - считай, коромысло. Взял бутыли в руки, кивнул кошке: пошли.
Идти тяжело. Останавливаться приходится, чтобы чуть передохнуть. А что делать? Сын им скважину пробурил, да толку теперь от нее? Без электричества не фурычит. Говорил тогда ему, давай, колодец, раз уж решил старикам водопровод устроить. И дешевле, и с водой бы сейчас с бабкой были. Нет, уперся: в дом воду заведу. Завел. Хорошо было: хочешь – пей, хочешь – купайся. Да, хорошо. Бабка тогда как радовалась. Посуду все мыла и мыла. Даже чистую. Дура старая!
Дед, кряхтя, наклонился, скинул веревку с шеи, поставил бутыли. Распрямился, покрутил головой, понаклонял ее из стороны в сторону. Небо было уже почти совсем светлым. Надо поспешать. Накинул веревку обратно на шею. Продолжил путь, загребая старыми ботинками дорожную пыль. Где-то раздался резкий щелчок. Кошка прыгнула в траву. Стреляют что ли? Рано они сегодня. Дед уже выучил их расписание: весь день стреляют, ночью жужжат своими дронами, рано утром спят. Уханье тяжелой артиллерии не в счет: прилетит – ничто не поможет. Хотя вот, куда они стреляют? Их деревня, считай, одной из первых попала под атаку. Проскочили ее и ушли куда-то. Оставили тут своих бандитов, чтобы держали. Вот и катаются по деревне да стреляют куда ни попадя, чтобы их боялись. А дед их и боялся. И бабке своей настрого приказал за порог нос не казать: мало ли, что когда-то там было, сейчас это враги, считай, хуже фашистов. Недавно, говорят, через улицу целую семью просто так расстреляли.
Что ж ты вышла-то? Что ж ты, бабка, наделала? Ты что лежишь-то? Кровь? Твоя, что ли? Ты глаза-то открывай уже, давай, вставай!
Дед ползал вокруг своей бабки. Трогал ее то за запястья, то за шею перемазанными кровью руками, бил по щекам. На зеленом старушечьем халате в цветочек прямо на груди расплывалось бурое пятно. Дед подхватил бабку под мышки. Поволок за дом в смородину: полежи тут пока, я ночью все сделаю, ночью. Ноги вдруг отказались слушаться. Заполз на карачках в дом, стянул с постели покрывало. Так же ползком вернулся к бабке, накрыл с головой: так пока, так пока. Снова пополз в дом. Закрыл дверь и остался лежать в сенях на полу. Трехшерстная кошка улеглась рядом. Дура. Как теперь без бабки-то? Без бабоньки?
Днем мимо их двора несколько раз проезжали эти. Один раз даже зашли в ограду. Пару раз стрельнули. Дед слышал, но ему было все равно. Обессиленный он лежал в сенях и ждал ночи, то проваливаясь в тревожное забытье, то выныривая из него. Как стемнело, поплелся в сарай за лопатой. Спускаясь с крыльца, запнулся о бутыли. Чертыхнулся. Пошел дальше. Это хорошо, что бутыли на месте. Вода есть. Пить хочется страшно. Но это потом. Сейчас – лопата. В темноте дед нащупал инструмент, поволок его к смородине. Начал копать, стараясь не смотреть на покрывало, которое белело в лунном свете. Работа шла тяжело. Когда-то в одного соток восемь за полдня мог перекопать, а теперь все – время то ушло. Он оперся на лопату. На горизонте появилась тоненькая белая ниточка. Яма, в которой стоял дед, была совсем неглубокая – едва выше колена ему выходила. Ничего. Ничего. Потом наши придут, все по-человечески будет, а пока так, пока так. Надо успевать, пока утро не наступило. Дед аккуратно уложил свою бабку в покрывале в яму. Вытер корявой рукой слезы. Взялся за лопату. Вот так, вот так – с каждым выдохом кидал землю. Когда все было кончено, сел под смородиной, обхватил голову руками. Пришла кошка. Уселась рядом. Небо окрасилось оранжевым. Надо идти в дом. Дед волоком затащил бутыли. Закрыл дверь.
Старая двуспальная кровать протяжно скрипнула под дедом. Он повернулся лицом к стене, не снимая ботинок, свернулся калачиком. Эх, бабка-бабка! Что ж ты так, а? Дед посмотрел на свадебный портрет на стене. Красивая была бабка. Красивая. Весь поселок за ней бегал. А она – гордая, да. Бабка-бабонька… Дед иногда сползал с кровати, пил воду, ложился обратно. Сколько так провел времени, сказать трудно: он то проваливался в тяжелый сон, то выныривал из него, то снова погружался в вату забытья. Однажды проснулся от гортанного кошачьего мяуканья. Вставать не хотелось. Дед запустил ботинком в сторону воплей. Ох, ты-ж! До сих пор в башмаках! Второй что ли снять? Кинул второй ботинок в ту же сторону. Кошка не унималась. Посмотреть, что ли? Ух, разоралась! С трудом сел. Голову обнесло, в глазах потемнело. Дождался, пока вернулось зрение. Осторожно встал. Пошаркал туда, где орала кошка. Батюшки! Это кому принесла-то? Вот дурында! Забирай давай. Сама ешь. Дед ногой подпихивал кошке мышей, разложенных ровным рядком на пороге. Забирай, кому говорят! Бабка умница была. Запасы делала всегда. Тогда с ней посчитали, двоим на полгода хватить должно было, если экономно. А одному-то теперь, считай, на год. Да заберешь ты свой урожай уже?! Дед подопнул мышь поближе к кошке. Та вроде поняла: взяла мышь в рот, отправилась куда-то. Вот и хорошо, вот и надо поесть.
Дед доплелся до кухни. Открыл шкафчик. Достал банку тушенки. Непослушными пальцами потянул за ключ. Напридумывали же, а! Не поддается! И бабка тоже хороша: не могла нормальную купить? Всю жизнь открывалкой пользовались, а тут на тебе – прогресс! Тьфу ты! Наконец победил банку. Достал ложку. Только не есть много сразу. Только немножко совсем. Сколько он там без еды-то спал? Не упомнить. Надо, чтобы не скрутило. Батя так учил: с голодухи много не жри. Батя знал. Батя всю войну прошел. Эх, батя, хорошо, что не видишь, что делается.
Дед облизал ложку, закрыл банку, завернул в зеленый полиэтиленовый мешок из супермаркета. На потом останется. Еще пару раз поесть. Достал из серванта фотоальбом в бордовом бархатном переплете. Открыл. Эх, маманя, такие дела тут творятся. Такие дела. Хорошо, что не дожила. Погладил черно-белую фотографию. Бабку-то, маманя, убили. Да. Эти убили. А за что? Дед перелистнул страницу. Да, батя. Тебе лучше не знать. Захлопнул альбом. Лег обратно. Закрыл глаза.
Без бабки за водой ходить реже стало надо. Дед старался экономить. Посуду не мыл, вытирал только аккуратно старыми газетами. Макароны да кашу варил сразу с запасом: чего им за три дня-то сделается в подполе? Да и за пять ничего не будет. Так и жили с кошкой от похода за водой до похода за водой. А там и вовсе пришла зима. Темнеет рано, светает поздно. Ходить тяжко, но хоть не торопко. А потом и весна началась. Дед сидел на кровати с маленьким пластиковым фотоальбомом в руках. Вот же, напридумывали! На соплях все держится! Вон, опять выпала страница сзади. Дед повертел в озябших руках прозрачный лист с фотокарточкой внутри. Да. Хорошо, что внуки уехали к школе готовиться. А бабка еще: «Да оставьте на недельку, да месяц впереди, да успеется!» А дочка молодец, увезла. Не стала слушать. Умница.
Раздался раскатистый грохот. Это чего же происходит? Дед прислушался. Что-то в последние дни шумно стало. Раздался еще один раскат. В подпол, поди, спуститься от греха? Дед не стал, как раньше, накидывать кацавейку, чтобы лезть в подпол – дома холодина, ходит в теплых башмаках да куртке с шапкой. Вот и хорошо, можно сразу пойти. Взял кошку – тоже, поди, живая душа. Спустился. Дверцу закрывать не стал – темно, батарейки у фонарика давно сели.
В подполе хорошо, спокойно, хоть и холодно. Зато чистенько. Дед улегся на полке. Они с бабкой сюда, как еще все началось, перетащили одеяла, подушки, куртки опять же, ведро в углу поставили - жить можно. Дед прижал кошку, завернулся в два одеяла. Принялся ждать. Эх, ты, дурында, чего мурчишь? Дела такие творятся. А ты мурчишь. Ну и мурчи себе – с песней все веселей.
У деда над головой ухало, бахало, трещало и что только еще не творилось. Удивительно, но этот грохот стал со временем убаюкивать, дед и не заметил, как заснул. Проснулся от страшного шума где-то совсем близко. Резко потянуло гарью. Выглянуть что ли? Страшно. Гарью воняло все сильнее. Так и задохнуться можно. Вылез из-под одеял. Кошка уже куда-то успела смыться. Зараза. Опасливо выглянул. Из сеней валил дым. Это что же такое? Как раз со стороны, откуда эти пришли! Дед выглянул в сени. А сеней-то и нет. Полкрыльца с сенями снесено, огонь оранжевыми язычками лижет остатки ступенек и перила. В том году, считай, сын приезжал, укреплял, красил. Все прахом. Тушить-то как? Воды и нет. Дед, как мог, сбил пламя какими-то ватниками и покрывалами – в дом огонь не зайдет. А что там на дворе выгорит – то и выгорит. Не спасти.
Кашляя и вытирая слезящиеся от дыма глаза, ушел обратно в подпол. Разогнал наползший туда дым одеялом. Это хорошо, что в подполе сидит, хорошо. Дыма, считай, и не налезло. Так, чуток. Крыльцо жалко. И сени. Хорошие сени были. И крыльцо. Пришла кошка. Дед прижал ее к себе: видела, да? Все, без сеней мы с тобой теперь. Дура. Чего мурчишь? Без сеней.
Сколько дней просидели они с кошкой в подполе, дед уже и не мог сосчитать: вроде и долго, а вроде и нет. Пару раз опять со стороны этих что-то прилетало. Один раз прямо в угол дома. Дед тогда выглянул посмотреть, чего там такое, а там снаряд! Неразорвавшийся. Так и торчит теперь эта хабазина. Хоть бы не взорвалась. Сколько она уже там? Дня три, наверное. И ничего не сделаешь – вон как все бахает. Вроде затихать стало. Потом к соседям, что ли, ночью уйти? Страшно с этой бандурой в стене-то. Что там сейчас наверху? Дед посмотрел в проем в потолке подпола. Светло. День, значит. Нет, к соседям рано. Да и есть ли их дом? Может, тоже какой хабазиной разнесло? Хоть бы нет.
Послышались шаги. Это кто же там?
- Есть кто живой? Ау! – громкие мужские голоса где-то рядом.
Молчать. Молчать. Дед покрепче обнял кошку. Лишь бы не нашли. Зарылся поглубже в одеяла – пусть думают, что тряпки валяются.
Голоса приближались. Кошка, недовольная, что ее оставили без воздуха, вырывалась и царапалась. Сиди, дура! Дед еще крепче прижал ее.
- Вова, глянь, тут подпол, похоже, - крикнул кто-то над головой.
- Подпол и есть, - ответил невидимый Вова.
Кошка как остервенела: цапнула деда за руку и выскочила из подпола.
- Ух ты! Там кошка была! Может, еще кто есть? Ау! Есть живые! – опять позвали сверху.
Молчать. Только молчать. Дед аж задержал дыхание: знаем мы вас, зовете сначала, а потом, как мою бабку, как бабоньку. Сквозь щелочку в одеялах дед увидел луч фонарика, ползающий по подполу. Не шевелиться! Может, уйдут?
- Вов, там куча тряпья какая-то. Я спущусь посмотреть. Ты прикрой.
- Хорошо.
Все. Хана. Найдут. Сейчас найдут! Дед окаменел. В одеяло ткнулось дуло автомата, приподняло его.
- Вов, тут старик. Живой! – крикнул наверх молодой мужчина и обратился к деду. – Отец, ты давно тут? Пить хочешь?
Мужчина протянул деду пластиковую бутылочку воды. Дед боялся отвечать. Пить хотелось страшно. Но и брать страшно.
- Отец, да свои мы, свои! Смотри! – парень показал на рукаве бело-сине-красный шеврон. – Все, отец. Все. Вов, ну скажи ему!
- Армия России, - подтвердил сверху мужской голос. – Давай, отец, выходить потихоньку будем.
- Пусть попьет сначала, - крикнул наверх боец из подпола. – Он еле живой. У тебя шоколадка там есть или что-то? Старик, похоже, тут давно без еды и воды. Отец, ну, ты пей, свои мы! Давай, если боишься, я первым глотну? – мужчина открутил крышку, сделал большой глоток из бутылки, протянул деду.
Дед часто-часто заморгал. Вытянул дрожащую худую руку из-под одеял, взял бутылку с водой. Свои.