Каждый вечер, когда занавес опускался после очередного триумфального спектакля, Михаил Светин, будто стряхнув с себя образ, отправлялся домой пешком. Если сумерки ещё не полностью поглотили петербургские улицы, начиналось удивительное представление. Только для одного зрителя — молодого коллеги Михаила Разумовского, который неизменно сопровождал мэтра до самых дверей его квартиры. Этот ритуал был полон скрытого смысла и тонкой игры.
Светин тщательно скрывал свою узнаваемую внешность. Глубоко натянутая на лоб шапка, сверху капюшон, а глаза спрятаны за тёмными солнцезащитными очками — в таком обличье он больше походил на загадочного шпиона или таинственного грабителя, высматривающего добычу на набережной Фонтанки. Шагая по тротуару, он ворчал, жалуясь на бремя популярности: «Надоело, все меня узнают, не могу больше, хочу погулять как нормальный человек».
Однако, достигнув середины пути, он внезапно останавливался. Сначала с головы слетал капюшон, затем в карман отправлялась кепка, и последними исчезали чёрные очки. Причина была проста и парадоксальна: идти, когда на тебя никто не обращает внимания, было невыносимо скучно. Стоило ему открыть лицо, как улица мгновенно оживала: прохожие спешили к нему, обнимали, просили автографы, а мужчины порой даже пытались поцеловать. И человек, минуту назад сетующий на славу, расплывался в широкой улыбке.
Детство в хулиганском Киеве
Будущий народный артист, Михаил Светин, появился на свет в шумном и, по тогдашним меркам, хулиганском районе Киева — у Бессарабского рынка. Его отец, Семён Гольцман, чья фамилия была настоящей для актёра, был душой любой компании. Наследник богатых родителей, владевших когда-то бакалейным магазином, он вырос избалованным, не приученным к труду, и успел промотать всё дедовское состояние ещё до рождения сына. Но природа одарила его абсолютным артистизмом: не зная ни одной ноты, он виртуозно играл на пианино, скрипке или аккордеоне, завораживая всех вокруг.
Весь домашний уклад держался на хрупких плечах матери. Анна Петровна была простой женщиной с тремя классами образования, работала то уборщицей, то воспитательницей в детском доме. Когда её сын достигнет всенародной известности, он скажет о ней: «Она была самым добрым и интеллигентным человеком на свете». Однажды она привела с улицы бездомного, накормила его и позволила пожить пару дней в их полуподвальной комнатке — такова была её безграничная щедрость.
Маленький Миша рано осознал своё призвание. В три года, после просмотра фильма «Огни большого города», он заявил родителям, что вырастет и станет Чарли Чаплином. Мальчик был убеждён, что «Чарли Чаплин» — это не имя, а название профессии, суть которой заключалась в том, чтобы заставлять людей смеяться до слёз.
Свою «профессию» он начал осваивать незамедлительно, превращая любое публичное появление в сольный концерт. Мишу не нужно было уговаривать встать на табуретку — он сам с радостью на неё взбирался. Правда, репертуар юного дарования порой заставлял родителей седеть от ужаса. В середине тридцатых годов, когда за неосторожное слово можно было поплатиться свободой, маленький Миша в конце утренника в детском саду звонко произнёс: «Спасибо счастливому Сталину за нашу дорогую жизнь!». Он просто перепутал прилагательные. Взрослые оцепенели. Воспитательница подкралась к мальчику сзади, прикрыла ему рот и потянула к остальным детям, чтобы он не выдал ещё чего-нибудь. Был и другой подобный случай. На празднике в честь дня рождения вождя революции Миша так же громко и чётко продекламировал: «Ленин умер, и дело его умерло!» вместо: «Ленин умер, но дело его живёт!». Родители были уверены, что рано или поздно их посадят из-за сына, но спасло, видимо, то, что всерьёз воспринимать этого крикливого мальчишку было невозможно.
Война и первые заработки
Военное лихолетье забросило семью в эвакуацию в Ташкент, и именно там актёрский талант Миши впервые принёс реальный доход. Одиннадцатилетний мальчишка, подобно опытному коммерсанту, торговал на рынке всем, что попадалось под руку: спичками, самокрутками, холодной водой по пять копеек за стакан. Чтобы продать товар, он разыгрывал целые спектакли. Например, изображал вора, который, опасливо озираясь, доставал из-под полы дефицит. У местных спекулянтов загорались глаза. Они думали, что он продаёт краденые вещи по дешёвке, и скупали у него всё подчистую, надеясь перепродать подороже.
Вернувшись в Киев, Светин продолжил свои «цирковые гастроли» уже в школьных стенах. Учёба его мало интересовала, зато класс был идеальной публикой. Он садился за первую парту, гримасничал, задавал учителям совершенно нелепые вопросы и без умолку травил анекдоты. Уроки срывались, дети хохотали, а педагоги пили валерьянку. Директор школы, устав бороться с этим ходячим стихийным бедствием, в конце восьмого класса вызвал Гольцмана к себе и попросил: «Миша, уходи из школы по-хорошему. Нечего тебе делать в девятом классе». И тот послушался.
Так, с репутацией главного клоуна района, он оказался на пороге взрослой жизни. Дядя советовал ему идти в обувщики, но Миша уже видел себя исключительно на сцене. Чтобы получить хоть какое-то среднее образование для поступления в театральный, он решил поступить в музыкальное училище. Выбор пал на дирижёрское отделение — профессия казалась ему «непыльной»: стой себе, размахивай руками, да деньги получай.
Подготовка к экзаменам проходила дома перед репродуктором. Миша часами дирижировал воображаемым оркестром под трансляции радиоконцертов. На вступительном экзамене он с пафосом отмахал «Песню о Сталине», поклонился и гордо замер в ожидании оваций. «А где вы стажировались, молодой человек?» — с трудом сдерживая смех, спросил педагог. «Перед репродуктором!» — честно ответил абитуриент.
В дирижёры его не взяли, но директор училища, оценив напор и артистичность Миши, догнал его на лестнице: «Вы нам понравились. Хотите в класс гобоя?». «А в театральный я потом смогу поступить?» — спросил Миша. «Конечно!» — ответили ему. «Ну, тогда берите!». Михаил Светин понятия не имел, что такое гобой, но это был его первый серьёзный шаг к искусству. Позже он шутил: «Хорошо, что в дирижёры не взяли. Если бы меня увидели во фраке и с дирижёрской палочкой, оркестр не смог бы сыграть ни такта от смеха».
Попытка покорить Москву и роковой провал у Райкина
В музыкальном училище Михаил так и не доучился. Его призвали в армию, где, во избежание неприятностей, перевели из танкистов в полковой оркестр, после того как рядовой Гольцман попытался зарядить танковый снаряд не той стороной. Вернувшись домой, он решил, что пришло время покорять Москву. Он ехал с твёрдым намерением поступить в театральный.
В приёмных комиссиях над ним откровенно смеялись. Щукинское училище, ГИТИС — везде отказ. Педагоги не стеснялись в выражениях: маленький рост, жуткий акцент, отвратительная дикция. В ГИТИСе ему вынесли совсем уж издевательский вердикт: «У вас два верхних зуба слишком широко расставлены — между ними ветер будет свистеть». Ему прямым текстом говорили, что в театральном ему не место.
Возвращаться в Киев было не в его правилах. Узнав, что в Москве гастролирует театр Аркадия Райкина, Светин решил действовать нахрапом. Он выяснил, где живёт мэтр, и неделю караулил его у гостиницы «Москва», приходя туда как на работу. Когда Райкин наконец вышел из автомобиля, к нему бросился взъерошенный парень с криком:
«Стоять! Хочу у вас работать!».
Оторопевший Аркадий Исаакович попытался мягко отказать: мол, штат укомплектован, всего 12 человек, мест нет. Но Светин так просто не отступал и буквально вымолил устроить прослушивание. На следующий день в театре Маяковского он вышел на сцену, сложил руки на животе (где-то подсмотрел, что так делают профессиональные чтецы) и начал читать «Монолог кота» из чеховской «Весны» — тот же самый монолог, с которым с треском провалился во всех вузах. Райкин дослушал и неожиданно сказал: «Вы мне понравились, беру вас в театр учеником!».
Казалось бы, вот он — золотой билет. Райкин выбил для него место в штате, терпеливо учил азам профессии, показывал, как нужно играть. Но тут с Михаилом Семёновичем сыграла злую шутку его фантастическая, ничем не подкреплённая самоуверенность. Вместо того чтобы впитывать каждое слово мастера, ученик возомнил себя гением. «Мания величия росла день ото дня, — вспоминал позже сам актёр. — Я начал позволять себе недопустимое».
Он, человек без образования и опыта, начал учить играть Райкина! «Здесь, Аркадий Исаакович, вы неправильно уходите со сцены», — заявлял он на репетициях. Однажды он даже прервал выступление мэтра на сцене со словами: «Давайте я вместо вас выйду. А вы посмотрите, как надо играть!».
Вдобавок к творческой наглости начались регулярные нарушения режима: Михаил опаздывал, выпивал, а на замечания парировал: «Я за свои деньги и выпить не могу?». Когда Светин выпросил у Райкина одну-единственную фразу в долгожданном спектакле, билеты на который были раскуплены полностью, он так перенервничал, что напился и просто проспал свой дебют за кулисой. Терпение мэтра лопнуло. Светина выставили за дверь.
Провинциальные скитания и встреча с судьбой
Оказавшись на улице без диплома и работы, он отправился в Сад имени Баумана. Там в те годы работала своеобразная «актёрская биржа» — туда приезжали директора провинциальных театров набирать труппы. Хвастаться Светину было нечем, кроме работы с Райкиным, но бойкий парень приглянулся директору театра из города Камышин.
— Поедешь в Камышин? — спросил мужчина в строгом костюме.
— А где это? Хотя бы приблизительно.
— В Волгоградской области!
— Это там, где арбузы? Ну, тогда поехали!
Ему поставили оклад в 600 рублей и сразу дали главные роли, наплевав на отсутствие актёрского образования. Именно в Камышине Светин встретил главную любовь своей жизни. Её звали Бронислава Проскурнина. Ей было всего 17 лет, она только начинала свой первый театральный сезон, а ему было уже около тридцати. Судьба, словно смеясь, свела их в спектакле с говорящим названием «Брак поневоле».
На сцене Михаил играл старика Сганареля, который гонялся за молоденькой героиней Брониславы с текстом: «Ах, как она мила! Какое личико!». А в жизни всё происходило почти так же, только без мольеровских экивоков. Светин просто поставил девушке ультиматум: «Выйдешь за меня? А то, если ты не выйдешь, я женюсь на Ире!» — и указал на дочь местного артиста. Удивительно, но Бронислава согласилась. Правда, из ЗАГСа их с позором выгнали: невесте ещё не исполнилось восемнадцати. Свадьбу пришлось отложить на год.
Более десяти лет Михаил и Бронислава скитались по провинциальным театрам, живя в условиях, от которых современная звезда впала бы в кому. Они ночевали на матрасах в съёмных сарайчиках, где по полу бегали крысы, тряслись в кузовах грузовиков во время гастролей по целине, спали прямо на столах в гримёрках.
Бронислава, которую он ласково называл Броня, стала его надёжной опорой. Светин в быту был абсолютно беспомощен — не мог забить и гвоздя, зато Броня умела всё: и доску распилить, и ремонт сделать, и гуся запечь. Он, с его вечным комплексом маленького роста, обожал идти рядом с ней — статной, крупной женщиной, всем своим видом показывая: «Вот какую цацу я охомутал!».
Рождение дочери и смена фамилии
Ребёнок в их кочевой жизни появился, когда жена поняла: тянуть дальше невозможно. «Давай родим, а то поздно будет», — сказала она. Мать Светина, Анна Петровна, пообещала забрать малыша к себе. Девочка Света родилась в Киеве и первые годы жила там с бабушкой и дядей, пока родители «служили искусству» в Кемерове. Лишь когда дочь пошла в четвёртый класс, семья наконец воссоединилась и осела в Ленинграде.
Именно рождение дочери подарило актёру имя, под которым его узнала вся страна. До середины 60-х он работал под фамилией Гольцман. Но однажды в Киевском театре оперетты его сняли с роли и выжили из труппы с формулировкой: «Устроили из театра филиал синагоги!». На афишах и так было слишком много еврейских фамилий.
И когда в 1965 году родилась дочь, Михаил нашёл изящный выход. «Я ведь Светин папа», — решил актёр и взял псевдоним Светин. Хотя в паспорте он ещё двадцать лет, вплоть до самой перестройки, оставался Михаилом Гольцманом. Эта связь с дочерью осталась самой крепкой нитью в его жизни. Даже когда Светлана вышла замуж за программиста и уехала в Нью-Джерси, они созванивались как минимум дважды в день. Он жаловался, что никто его не понимает так, как «Светка».
Поздний прорыв в кино и конфликты с режиссёрами
В большое кино Михаил Светин попал поздно, в 44 года. До этого были лишь нелепые попытки получить хоть какую-то роль. Однажды в Киеве родственник, работавший осветителем на студии Довженко, по блату провёл его на пробы: режиссёр искал актёра на роль приятеля главного героя. Светина загримировали, нацепили усы, криво повесили на голову кепку-аэродром. Режиссёр взглянул на это «чудо», расхохотался и махнул рукой:
«Ой, уберите его, пожалуйста!».
Но спустя годы, в коридоре той же студии, Михаил столкнулся с комедиографом Виктором Ивановым, который позвал его в фильм «Ни пуха, ни пера». А затем случился настоящий прорыв — роль в «Агонии» у Элема Климова. И тут плотину прорвало, предложения посыпались одно за другим.