18 декабря 2025 от Анна Занина
Собака лежала, плотно прижавшись к земле, под месивом из мятых листов профнастила и горбыля – это все, что осталось от сарая в углу участка. Она внимательно наблюдала за обстановкой сквозь дыру, которую оставил в профнастиле какой-то шальной снаряд.
Во дворе шла нехорошая суета: люди в одинаковой одежде затаскивали в дом зеленые ящики, выходили из дома с пустыми руками и снова шли обратно с такими же ящиками. Затем ящики сменились тюками, мешками, коробками. Собаке это очень не нравилось, она начинала дрожать каждый раз, когда кто-то из людей приближался к ее убежищу. Собака хорошо помнила, как однажды в ее дом пришли другие люди, в другой одежде, но тоже одинаковой. В тот день она уже почти умерла. Ее хозяева давно, очень давно оставили дом. Собака даже не помнила, когда это было: люди просто в одну ночь загрузились в машину и уехали.
Собака осталась на цепи. Ждать. Охранять. Она была совсем молодая, щенок-подросток, но уже отлично знала, что дом нужно стеречь, когда хозяева ушли. Первые дни она старательно охраняла двор, разгоняя заливистым лаем окрестных котов, которые вдруг зачастили к ним в ограду. Внезапно кончившиеся вода и еда ее поначалу даже не обеспокоили: скоро приедут хозяева, нальют полную миску свежей прохладной воды, вынесут каши с мясом и морковкой, а сейчас главное – дом уберечь. Постепенно голос собаки становился все тише, а коты все наглее. Однажды она не смогла встать, чтобы отогнать соседскую кошку - просто лежала и хрипела на нее. Собака не знала, что такое смерть, но чувствовала, что совсем скоро она не сможет вообще ничего: ни лаять, ни стоять, ни даже ползти. И тогда она перестала обращать внимание на все вокруг и принялась ждать. Чего? Собака и сама не понимала: то ли хозяев, то ли момента, когда все закончится. Она лежала рядом с будкой: тощая, большеголовая, когда-то рыжеватая шерсть стала грязно-серой, блестящие глаза подернулись белесой мутью, сухой нос покрылся серо-коричневой коростой.
Сквозь клочки ваты уходящего сознания до собаки донесся звук мотора. Хозяева! Наконец-то! С нее моментально слетел морок последних голодных дней, она привстала на дрожащие лапы, попыталась завилять хвостом: вот же, родные, любимые ее люди, приехали! Сейчас будет каша и вода! Сейчас ее приласкают! Вот сейчас!
Ворота слетели с петель и во двор вкатилась жуткая страхотина, обдав все вокруг вонючим дымом. Собака чихнула и упала на живот, распластав слабые лапы, стала похожа на здоровенного паука-калеку: четыре тощие длинные ножки на уже начавшем раздуваться от голода брюхе.
Из страхотины выскочили люди. Но это были не хозяева. Одинаково одетые, шумные, они нагло шагали по собакиному двору. Из последних сил она поднялась и захрипела на мимо проходившего мужика, попыталась схватить его зубами за штанину, но только беспомощно клацнула ими по воздуху.
- Ух, тварына! – взъярился мужик и пнул собаку в морду.
От удара собака опрокинулась на спину и забарахталась, пытаясь перевернуться. Она загребала худущими лапами пыль вокруг себя и никак не могла принять хоть какое-то нормальное положение. Вокруг стоял гогот, отчего собаке было еще страшнее, тело перестало совсем слушаться. Раздался щелчок, а потом - громкий хлопок. Собака взвизгнула и замерла. Над головой раздался сиплый бас:
- Ну, шо ты? Промастыв! Тильки цепочку зачепив!
Удар тяжелого ботинка вывел собаку из оцепенения. Она поползла. Неожиданно оказалось, что цепь больше не держит ее у будки. Снова раздались щелчки и оглушительный треск. Рядом с собакой в пыли побежали змейки. Гогот усилился. Послышались крики:
- Швыдче! Швыдче! Танцюй!
Ничего не соображая, из последних сил, извиваясь всем телом, собака ползла к воротам. Абсолютно ослепнув от страха, наткнулась на тяжелую бронированную машину. Поскуливая, она тыкалась мордой в твердую резину колес до тех пор, пока кто-то не поддал ей еще одного мощного пинка. Собака отлетела к дороге, пребольно зацепившись о край раскуроченных ворот. Задохнувшись от боли и ужаса, осталась неподвижно лежать в придорожной канаве среди бурьяна и мусора.
На поселок опустилась ночь. Цикады надрывались, заполняя своим истошным свистом весь мир. Собака очнулась. Бок и зад саднило. Особенно бок. Попыталась вылизать. Не хватило сил. Помня о страшных людях в своем дворе, переползла через дорогу – подальше от них. Свалилась в другую канаву. Откуда-то рядом невыносимо вкусно пахло мясом. Собака, еле шевеля лапами, доползла до консервной банки. На дне жестянки жемчужно мерцало желе, скрывая под собой две толстые жилы. Какие же вкусные были эти жилы! Какие вкусные! Собака в мгновение ока заглотила их, до блеска вылизала банку. Неподалеку нашелся кусок заплесневевшего хлеба. И он тоже стал частью собакиного пира.
Наевшись, она завалилась на бок – отдохнуть. Но буквально через пару минут желудок скрутили болезненные спазмы: то ли слишком много с голодухи съела, то ли хлеб оказался совсем негодным, но всю ночь страшные боли буквально разрывали брюхо изнутри. Под утро все прошло так же неожиданно, как и началось. Собака решила убираться, пока опять не появились те опасные люди. Она выбралась из канавы и заковыляла куда-то вдоль дороги. Куда идти собака не представляла: всю свою короткую жизнь она провела на цепи у будки, улицу в глаза не видела, и все вокруг теперь наводило ужас и вгоняло в панику.
Кое-как добравшись до конца улицы, обессилевшая от дальнего перехода, собака зашла в ограду незнакомого дома. Осторожно принюхавшись, она не учуяла страшного запаха чужаков, захвативших ее дом. После такого открытия смелее шагнула во двор. Почти сразу у забора нашлась пустая будка. Собака забралась в нее, свернулась калачиком и уснула.
На поселок опять опустилась ночь. Была ли это следующая ночь, а, может, третья или пятая – неизвестно. Собака проснулась от прохлады и голода. Выглянув из будки, она никого не увидела и отправилась на поиски еды. Хозяева выносили ей кашу из дома, поэтому первым местом для поисков стал дом. Летняя кухня оказалась затхлой и совершенно пустой – никакой, даже самой завалящей, крошки еды. Собака, подволакивая задние лапы, прошагала в комнату. На столе нашлись засахарившиеся конфеты в кульке. Разорвать мешок зубами, разгрызть обертки, добраться до сладкого содержимого – рыча и похрипывая собака добывала себе пищу. Слопав все подчистую, она, чуть повеселев, двинулась искать съестное дальше.
Дом, как и все в поселке, был небольшой. Собака быстро обследовала первую комнату и, не найдя больше ничего съедобного, сунула нос в спальню. Там, на полу, раскинув руки в стороны, лежал человек в точно таком же халате, что носила собакина хозяйка. Внутри собаки поднялось какое-то страшное волнение, и она закричала. Нет, не завыла, не залаяла – закричала. Дикий, животный крик рвался из собаки наружу. Она и сама не понимала, почему кричит: ей не было страшно, ей не было грустно, она просто не могла не кричать. Попятившись задом, выпутавшись из занавесок, отделявших одну комнату от другой, собака вернулась в летнюю кухню и замолчала. Снова проверять то место, где лежал человек, не было никакого желания. Она залезла обратно в будку и уснула.
Отныне каждая ночь стала временем охоты для собаки: она ходила по домам и искала брошенные людьми продукты. Свой дом с новыми его обитателями обходила стороной – слишком свежи были воспоминания о тяжелом ботинке на отощавшем заде. Иногда собака натыкалась на людей в одинаковой одежде и тогда старалась поскорее шмыгнуть куда-нибудь и притаиться, лишь бы ее не заметили. Со временем она окрепла и стала пробовать охотиться на ворон, коих развелось тут невероятное множество. Вороны были толстые, лоснящиеся, их серо-черные тушки так и просили: «Съешь меня, съешь же!» Но или вороны были проворными, или собака совсем не охотничья оказалась, только так ни разу ей и не довелось поймать такую манящую и желанную птицу.
Собакина жизнь уже вошла в колею. Ей даже нравилось быть самой себе хозяйкой, она почти забыла своих хозяев, только вот, изредка находя неподвижных людей, собака не могла сдержаться и заходилась криком.
Однажды в чьей-то летней кухне она вылизывала осколки разбитой банки, в которой когда-то было сгущенное молоко, и тут раздался страшный хлопок. Следом за ним еще три. А потом началось настоящее светопреставление: удары слились в сплошной гул. Собака в панике рванула на улицу и, одурев от творящегося вокруг шума, забилась в сарай. Притаившись среди старых тряпок и каких-то ведер под полкой, она, ни жива-ни мертва, ждала, когда все успокоится, но только грохот останавливался, на смену ему приходил знакомый пугающий треск и крики. Ночь не принесла тишины, как и следующее утро и день. У собаки сосало под ложечкой, страшно хотелось пить, но выйти из своего убежища она не решалась. Поудобнее устроившись в куче тряпья, навострив уши, она сидела и вздрагивала в такт разрывам. Внезапно гром накрыл собаку с головой. Сарай сложился, как карточный домик. Горбыль и профнастил осыпались, не причинив собаке никакого вреда: полка, под которой она лежала удачно легла наискосок, образовав под собой своеобразную нишу с лазом во двор, ставшую на долгое время для собаки конурой.
Ужас прекратился так же резко, как и начался: раз -и стало тихо. Так тихо, что собака слышала свое дыхание. Голод погнал ее на поиски еды. Протиснувшись в лаз, она засеменила, приседая и оглядываясь, по огородам. В тот день собака кричала очень много: на пути ей попадались люди в одинаковой одежде. Они больше не были опасными. Они лежали. А она кричала, натыкаясь на них.
Вечером собака вернулась сытая и довольная: она нашла ворону, которая почему-то разучилась летать. Сбылась собакина мечта – она наконец заполучила эту толстую, вкусную птицу. Сладко облизываясь, собака забралась в лаз, поворочалась на старом пальто, заснула. В эту ночь сон был впервые за все время спокойным и крепким.
Собака проснулась от громких голосов. Она подползла к дыре в профнастиле и присмотрелась. Паника сжала собакино сердце холодными тисками: по двору опять ходили люди. Они были одинаково одеты. Нет, одежда была, кажется, другая, но опять одинаковая! Как там, в ее старом доме. Собака не спускала с них глаз, пока они сновали по двору, затаскивая вещи в чудом уцелевший дом.
Закончив работу, люди остались в доме. Оттуда доносились голоса, скрип передвигаемой мебели, хруст битого стекла под подошвами – собака превратилась в слух, она ловила каждый звук, доносившийся из дома. На крыльце летней кухни показались две фигуры. Мужчины, молодой и постарше, сели на пороге, открыли с щелчком плоские банки. Собакины ноздри защекотал мясной дух. Двое мирно беседовали, орудуя ложками в банках, а собака не могла перестать смотреть на них: и страшно, и очень хочется мяса. Тонкая струйка слюны свесилась из ее пасти, нос со свистом втягивал волнующий аромат. Один из мужчин, тот, что был помоложе, цепким взглядом осматривал двор. Глаза его остановились на сарае, и он в упор посмотрел на дыру, в которую подглядывала собака.
- Это кто у нас тут такой спрятался? – веселым голосом сказал мужчина, показывая ложкой прямо на собакино убежище.
- Кто-кто? Опять какая-нибудь сирота казанская, - сварливо забухтел тот, что был постарше. – Вот надо тебе всех их, а, Миха?
- Надо – не надо, а живая душа! – откликнулся Миха. – Ну, Петрович, тебе жалко что ли?
- Не жалко, конечно. Только твой зоопарк вечно путается под ногами, - уже помячге, скорее для проформы, продолжал бухтеть Петрович.
- Да какой там – путаются! Ушли-пришли, помурлыкали, мышь поймали, чужих не пустили – ну, красота же! Нет, что ли?
- Красота-красота, - прокряхтел Петрович. – Тут этой красоты – всей жизни не хватит, чтоб обогреть! Вот, Миха, куда тебе еще-то?
Собака, видя направленную на себя ложку, вся напружинилась, приготовившись к броску: теперь она сильная, она не даст себя пинать, она не даст!
Он снова засвистел. Подошел к собакиному развалившемуся сараю. Собака зарычала: «Предупреждаю, я буду драться!»
- Охраняет! Хорошая собака. Я же ей никто. Ничего, привыкнет, - ответил довольный Миха.
- Ну, как знаешь. Только вот не пойму я тебя, все равно.
- Вот опять ты о ней! Она на него рычит, а этот: «Пойдем в дом, пусть ест!», - продолжал возмущаться Петрович.
- Всё, всё, пошли, - Миха мягко подтолкнул товарища за плечо.
Люди скрылись где-то в глубине дома. Банка с мясом благоухала прямо у собаки под носом. А что, если быстро? В случае чего, можно обратно нырнуть: собака хоть и рычала совсем недавно на этого нового человека, но страх был сильнее желания драться. Крадучись, она подобралась к банке. Давясь и захлебываясь, торопливо втянула в себя тушенку и юркнула обратно в свое жилище.
Человек стал постоянно делиться с собакой своей едой. Даже когда она уходила промышлять по чужим огородам, человек оставлял рядом с дырявым листом профнастила гостинчик. Как-то незаметно появилась тарелка с водой прямо у сарая. Собака так к этому привыкла за пару дней, что даже передумала с утра идти на промысел – еда должна быть, как в старые времена, когда у нее были хозяева. Однажды проснувшись, она выглянула в дырку, но никакого гостинца не обнаружила. Вода стояла, а еды не было! Едой определенно пахло, но ее не было!
Собакин человек сидел на крыльце и что-то ел. Заметив шевеление в груде горбыля, он посвистел, показал разбитому сараю тарелку с чем-то очень вкусно пахнущим, позвал:
- Да выходи ты уже. Ну видишь же, что не обижу! Давай, иди сюда, покормлю.
Для убедительности человек снова посвистел и почмокал губами.
Собака в смятении смотрела в дырку: очень хотелось вкусного, но было страшно. Желание есть победило. Она вылезла, и припадая к земле, готовая в любой момент рвануть обратно, стала приближаться к человеку. Человек улыбался и приговаривал:
- Ну вот и молодец, вот и умница. Ну какая ты трусиха. Какая трусиха!
Собака замерла за несколько шагов до человека. Страшно. Страшно. Страшно. Собаку стала бить мелкая дрожь. Человек понял, что дальше она просто не сможет двинуться. Пошуровав ложкой в тарелке, бросил собаке кусок куриного мяса:
- Ой, трусиха! Вот ты трусиха! А как рычала-то! Ешь давай! Ты чего?
Из дома вышел еще мужчина. Собака схватила угощение и со всех ног кинулась в сарай.
- Ну, Петрович, ну ты зачем спугнул-то ее? Не видишь, первый раз вышла! – огорченно выговаривал собакин человек.
- Миха, я знал, что ли, что у тебя тут дрессировка опять идет? – оправдывался Петрович.
- Ай, ладно. Раз вышла, потом еще раз выйдет. Ты видал, что с ней?
- Что?
- Шрам на всю бочину! Кто-то издевался над ней! Руки бы выдрать ему! – кипятился Миха.
- Если есть кому выдирать, - философски заметил Петрович.
- Вечером еще раз попробую подманить, - сменил тему Миха.
- Ну, пробуй-пробуй, - кашлянул Петрович и закурил.
Второй раз к человеку было уже не так страшно подходить. На третий - собака осмелела и первая вылезла ему навстречу. Он ее похвалил и протянул руку:
- Давай дружить? Можно погладить тебя, трусиха?
Собака опустила голову, присела и задрожала: она не хотела уходить от человека, но и дать прикоснуться к себе не могла.
- Ох, какая же ты дуреха! Да не обижу я тебя! Нельзя – так нельзя, чего уж дрожать-то? Давай, ешь.
Собака ела, а человек стоял рядом, засунув руки в карманы. Наевшись, она почему-то захотела лизнуть ему ботинок, но испугалась и просто ткнулась носом в штанину.
- Ну, балда! Какая ты балда! – улыбнулся на благодарность человек. – Давай уже, за ухом почешу!
Легкие пальцы пробежались по собакиной шерсти. По телу собаки прошла дрожь. Было приятно. Она снова ткнулась носом в штанину.
- Ну, вот! А рычала-то, рычала! – ласково проговорил человек и увереннее потрепал собакину холку.
На следующий день собака вылезла из своей дыры и стала ждать человека. Его не было. Собака подошла к дому. Прислушалась – тишина. Люди ушли. Озадаченная, она отправилась страдовать: голод – не тётка. Оббегая свои владения, собака услышала знакомые голоса. Рванула туда, заметила своего человека, завиляла хвостом, подбегая, увидела, что он с товарищем укладывает в черный мешок кого-то. Собака встала, как вкопанная, и закричала. Человек от неожиданности вздрогнул, обернулся.
- Это ты, что ли, тут так заливаешься? – удивленно обратился он к собаке.
- Ну, ты чего? Чего ты? – человек присел перед собакой. – Что с тобой такое? Ой, дура-а…
Собака посмотрела на человека и замолчала. Человек вернулся к мешку, собака снова увидела его груз и закричала.
- Да что с ней не так?! – возмутился друг собакиного человека.
- Не знаю, Петрович. Сам первый раз такое вижу.
- Миха, может, она бешеная?
- Да ну тебя. Какая бешеная? Просто дурная. Погоди, есть у меня одна мысль, - сказал Миха и снова подошел к собаке, присел перед ней, перекрыв обзор. Собака замолчала. Миха отошел, собака закричала. Вернулся назад – тишина.
- Петрович, смотри-ка, она так на покойников реагирует. Прикинь, да? Я такого еще не видал, - удивленно протянул Миха.
- Да, чудны дела твои, Господи, - только и сумел ответить Петрович и перекрестился.
- Слушай, Петрович, я ее сейчас уведу, чтобы не горланила, а потом вернусь, лады?
- Лады-лады, куда теперь деваться, - недовольно буркнул Петрович.
Человек осторожно прихватил собаку за шею, развернул, и склонясь в три погибели, повел прочь. Собака не сопротивлялась. Выйдя к дороге, человек выпустил ее:
- Ну все, иди, гуляй!
Он развернулся, чтобы пойти назад, собака увязалась следом.
- Ну, дуреха, ну, куда ты? Опять же орать будешь! – сокрушенно покачал головой человек и крикнул, - Петрович, я до дому ее доведу! Не отстает! Я быстро!
Идти было недалеко. Уже через пять минут собака сидела у своего сарая с пряником, выданным ее человеком.
На следующий день Миха с Петровичем загрузили в буханку мешки-200 и поехали за поселок. Там, в лесополке, еще недавно шли тяжелые бои. Трехсотых эвакуировали в моменте, сейчас пришло время двухсотых, когда полку окончательно зачистили. Работа не из приятных, но кто-то же должен ее делать. Эвакуаторы перекидывались ничего не значащими словами, шутили, чтобы как-то отвлечься от того, что предстоит. Петрович посмотрел в зеркало заднего вида и присвистнул:
- Ты смотри! Там, кажись, твоя собака бежит за нами! Ну, точно, она!
- Где? – высунулся из окна Миха. – Не вижу!
- Да вон, вон, с моей стороны! Сейчас на обгон пойдет! – хохотал Петрович.
Собака неслась за машиной. Она больше не хотела остаться без своего человека. Она смутно помнила, что это очень плохо, когда твой человек уезжает на машине. Было не по себе. Собака торопилась. Никак нельзя отставать! На повороте машина сбавила ход, и собака, высунув язык набок, с пробуксовкой обогнала ее.
- Во дает! - восхитился Петрович. – Ты смотри, что творит!
- Тормози, - сказал Миха.
- Куда – тормози? Я назад ее не повезу! – возмутился Петрович.
- Да какой – назад? Я ж не совсем идиот, Петрович. С собой возьмем. Чего ей бегать-то? – уговаривал Миха товарища.
- Так она там у тебя обделается и сдохнет от истерики. Не помнишь, что ли, как бесилась недавно? – негодовал Петрович.
- Может, сдохнет, а, может, нет. Есть одна мысль. Тормози уже, а? – настойчиво попросил Миха.
Петрович матюгнулся и остановил машину. Собака метнулась в открывшуюся дверь буханки и улеглась в ноги к своему человеку: вот теперь все хорошо, теперь как надо. Она уткнулась носом в ботинок и тихонько, совсем незаметно, его лизнула.
Машина закатилась в лесополку. Миха с Петровичем постарались загнать ее под чудом уцелевшие деревца, накинули сеть, чтобы в глаза сверху не бросалась. Вытащили мешки, пошли. Сладковатый тошнотворный запах мгновенно пропитал всю одежду, волосы, казалось, даже прилип к коже. Собака увязалась за ними, осторожно шагала, зажав хвост между задними лапами.
- Петрович, ты справа смотри, я - слева и прямо буду, - скомандовал Миха.
Вдруг собака остановилась у кучи веток и листьев. Закричала. К ней подскочил Миха. Из-под листвы торчала нога в замызганном ботинке. Его очень трудно было заметить, до того он был потрепанный, что почти полностью сливался с серостью веток.
- Ай, молодец, Трусиха! Ай, хорошая девочка! Нашла! – погладил по голове собаку Миха и принялся разгребать бурелом.
- Кто там? – спросил подошедший Петрович.
- Не наш, - деловито ответил Миха. – Давай мешок.
Миха с Петровичем ходили по лесополке в поисках своих павших, по пути собирая вражеских двухсотых. Собака осмелела, стала отходить в сторону от них, периодически призывая к себе криком, чтобы предъявить очередную страшную находку. Миха хвалил ее от души, а она и рада была стараться.
- Все, Петрович, темнеет. Дальше нет смысла. Завтра вернемся, - сказал Миха, ухватившись за края черного мешка.
- Ну, этого грузим, и поехали тогда, - согласился Петрович.
Сев на водительское сиденье, Петрович с хрустом размял шею, повернул ключ зажигания, машина, покряхтев, затарахтела и покатила в сторону поселка.
- Ну, скажи, хорошо собака отработала? Мы бы без нее ходили бы да ходили, пока нашли всех! – нахваливал свою животину Миха.
- Хорошо, хорошо, - с напускным равнодушием согласился Петрович.
- Слышала? Хорошо отработала! Ух, ты, Трусиха! – с нежностью ворковал над собакой Миха, наглаживая ее голову. – Поедешь завтра с нами? Поедешь же, да?