— Юль, здравствуй, это я, — голос в телефоне дрожал, как осиновый лист. — Ты Дома? Я того... хочу зайти к тебе, сказала соседка.
Баба Надя, соседка с нашего этажа, всегда «того». То соль кончилась, то внук не звонит, то картошка на рынке подорожала. Но когда я открыла дверь, у меня внутри похолодело. Она стояла, вцепившись скрюченными пальцами в косяк, и была белее мела.
— Баб Надь, ты чего? — я подхватила её под локоть. Рука дрожала мелкой противной дрожью.
— Спина, — выдохнула она. — Спина моя, Юленька. Совсем доконала. Нога немеет. Иду от магазина — и хоть на четвереньках ползи.
Я затащила её в квартиру, усадила на табуретку. Баба Надя была женщиной кряжистой, как старый дуб. Семьдесят лет, а она всё сама: и сумки, и уборка, и за внучкой присмотреть. Но тут я увидела, как под глазами у неё залегли синие тени, а губы сжаты в тонкую нитку от боли.
— В поликлинику ходила? — спросила я, хотя знала ответ.
— А то! — она махнула рукой и тут же поморщилась. — К терапевту своему, к Наталье Ивановне, прорвалась. Она посмотрела, говорит: «Надь, это серьёзно. Давай-ка я тебя к неврологу запишу. Грыжа, может, или того хуже». Записала. На три месяца вперёд.
— На сколько? — переспросила я.
— На три, — Баба Надя вздохнула. — Я говорю: «Может, пораньше? А то нога-то не чует». А она руками разводит: «Нет, Надя, талонов. Все разобрали».
Я юрист. Не адвокат по убийствам, а так, по гражданским делам. Соседи часто приходят: то наследство поделить, то на управляющую компанию пожаловаться. Баба Надя — человек старой закалки, к властям не ходит, судов боится как огня. Всю жизнь проработала на заводе, привыкла, что за неё решают.
Но тут я увидела в её глазах не просто боль. Там была безысходность. Такая густая, вязкая, что хоть ложкой ешь.
— А дальше что? — спросила я, наливая ей валерьянки.
— А дальше ничего, — всхлипнула она. — Жду. Терплю. Обезболивающее пью, но оно уже не берёт. Соседка тётя Зина посоветовала к мануальщику сходить, платному. Пять тысяч пятьсот рублей за один сеанс берёт. А пенсия у меня, сама знаешь...
Я знала. что эта сумма — это треть её пенсии. А сеансов надо минимум пять.
— И что мануальщик?
— Руками, говорит, не помогу. Нужно МРТ делать, смотреть, что там внутри. А МРТ это, Юль... — она перешла на шёпот, как будто выдавала военную тайну. — Пять тысяч пятьсот стоит. В частной клинике. В нашей поликлинике направление дали, но там очередь на полгода. Аппарат, говорят, один на весь район, сломался, чинят, а потом ещё полгода ждать.
У меня внутри всё закипело. Полгода! У человека нога отнимается, а они — полгода.
Я усадила Бабу Надю пить чай с мятой, а сама полезла в ноутбук. Открыла Федеральный закон № 323, Программу госгарантий... И застучала по клавишам.
— Надь, — сказала я, распечатывая лист. — Завтра идём к твоему терапевту.
— Так талонов же нету, — обречённо повторила она.
— Будут.
Наталья Ивановна, терапевт с сорокалетним стажем, встретила нас усталым взглядом. Баба Надя зашла первой, я — следом, сжимая в руке папку с бумагами.
— Надежда Петровна, я же вас на три месяца записала, — сказала врач, протирая очки. — Что случилось?
— Ничего нового, — буркнула Баба Надя. — Всё та же спина. Только теперь хуже.
Я шагнула вперёд и положила на стол распечатку.
— Наталья Ивановна, скажите, пожалуйста, вы в курсе, что по закону срок ожидания приёма у узкого специалиста не должен превышать 14 календарных дней с момента назначения?
Врач посмотрела на меня поверх очков. Взгляд был тяжёлый.
— Молодой человек... то есть девушка, — поправилась она. — Вы в курсе, что у нас на весь район один невролог? И тот на полставки? Аппарат МРТ сломался, когда чинят — неизвестно. Я что, из воздуха должна талоны брать?
— А вы должны, — я положила ещё одну бумажку. — Вот здесь написано, что при невозможности оказать помощь в вашем учреждении, вы обязаны выдать направление в другое, где такая помощь есть. Или организовать консультацию с использованием телемедицины. Или... — я сделала паузу, — выдать письменный отказ. С печатью и подписью.
Наталья Ивановна покраснела. Баба Надя испуганно смотрела то на меня, то на неё.
— Письменный отказ? — переспросила терапевт. — Девушка, вы с ума сошли? Я его десять лет никому не писала. Это же целая история.
— Значит, придётся писать, — пожала я плечами. — Или давайте талон на МРТ в течение 14 дней.
— Но аппарат сломан!
— Тогда направление в другую поликлинику, где аппарат работает. По ОМС.
Наталья Ивановна тяжело вздохнула, сняла очки и откинулась на спинку стула.
— Слушайте, я не враг себе. И Надежду Петровну я сорок лет знаю. Давайте сделаем так: я ей выписываю направление на МРТ в областную больницу. Там аппарат новый, мощный. Очередь, правда, тоже есть... Но мы попробуем договориться. Через знакомых.
Я нахмурилась.
— Через знакомых — это не вариант. Нужно официально.
— Официально — через полгода, — отрезала терапевт. — Хотите — пишите жалобы, девушка. Только легче от этого никому не станет. Ни мне, ни Надежде Петровне.
Мы вышли в коридор. Баба Надя шла, держась за стену.
— Юль, ну вот зачем ты так? — прошептала она. — Ругаться с врачами? Они же потом лечить не будут.
— Будут, — отрезала я. — Это их работа. Пошли.
Я написала заявление на имя главного врача. Требовала обеспечить мою соседку диагностикой в установленные законом сроки. Отнесла в регистратуру, заставила поставить входящий номер на копии.
И началась эпопея.
Сначала был тихий саботаж. Ответа нет. Звоню — секретарь говорит: «Главный на совещании, перезвонит». Не перезванивает.
Пишу второе заявление. На этот раз копию отправляю в страховую компанию, выдавшую Бабе Наде полис ОМС.
Через три дня звонит девушка из страховой. Голос приятный, вежливый.
— Юлия, мы получили ваше обращение. Провели проверку. Да, действительно, нарушения сроков имеют место быть. Мы направили представление главному врачу.
Я повесила трубку. И снова тишина.
Проходит неделя. Баба Надя ходит по стеночке, терпит. Я вижу, как ей плохо, но она молчит, только вздыхает тяжко.
Тогда я иду ва-банк.
Пишу жалобу в территориальный ФОМС и в Росздравнадзор. Электронно, через их сайты. Прикладываю копии всех заявлений, скриншоты электронной очереди, где написано «ожидание МРТ — 180 дней», копию полиса.
В жалобе пишу просто: «Пенсионерка, ветеран труда, испытывает нестерпимые боли. Срок ожития диагностики превышает допустимый в 13 раз. Прошу принять меры».
И тут завертелось.
Через два дня Бабе Наде звонит заведующая поликлиникой. Голос медовый, как у диктора советского радио.
— Надежда Петровна, голубушка, что же вы молчали? У нас как раз освободилось местечко на завтра. В областной больнице, на МРТ. В восемь утра. Придёте?
Баба Надя чуть трубку не выронила.
— Как на завтра? А очередь?
— Очередь, — заведующая понизила голос, — мы пересмотрели. Есть экстренные показания. Приходите.
Я сидела рядом и слышала этот разговор по громкой связи. Баба Надя смотрела на меня круглыми глазами и крестилась.
— Юль, ты колдунья, что ли? — спросила она, положив трубку.
— Нет, Надь. Я просто буквоед.
МРТ показало грыжу. Большую, опасную, которая давила на нервный корешок. Хирург в областной больнице развёл руками: «Если бы вы пришли на полгода позже, могли бы и не ходить вообще. А так — будем оперировать».
Операцию сделали быстро. По квоте, бесплатно. Баба Надя пролежала в больнице две недели, потом месяц восстанавливалась. Я её навещала, носила бульоны и апельсины.
И вот, казалось бы, хэппи-энд. Грыжу убрали, нога ожила, соседка снова бодра и весела. Сидит на лавочке, семечки лузгает, обсуждает с подружками политику.
Но я не успокоилась.
Когда я увидела, сколько нервов, бумаги и времени ушло на то, чтобы заставить систему работать так, как она должна работать по закону, у меня внутри что-то щёлкнуло.
Я собрала все документы. Все заявления, ответы из страховой, из ФОМС, копию направления, выписку из истории болезни. И пошла в суд.
Баба Надя, узнав об этом, чуть не хватил удар.
— Ты что, Юлька, сдурела? — запричитала она. — Судиться с больницей? Да меня же теперь на порог не пустят! А если внук заболеет? А если я сама?
— Надя, — сказала я спокойно, — ты в курсе, что за такие задержки положена компенсация морального вреда? Ты три месяца мучилась, терпела боль, боялась остаться инвалидом. За это кто-то должен ответить.
— Да кому оно надо? — махнула она рукой. — Суды эти... Я старая, мне уже ничего не надо.
— А мне надо, — отрезала я. — Не для денег. Для справедливости.
Иск я подала от своего имени? Нет. От имени Бабы Нади, но как её представитель по доверенности. Ответчиком указала поликлинику и, для верности, территориальный фонд ОМС, как финансового гаранта.
В суде было страшно. Особенно Бабе Наде. Она сидела на скамейке, сжимая в руках платочек, и смотрела на судью, как на икону.
Представитель поликлиники, молодая юристка в строгом костюме, разводила руками:
— Ваша честь, ну какие могут быть претензии? Пациентка получила помощь в полном объёме. Да, были задержки, но они связаны с объективными причинами: поломка оборудования, нехватка кадров. Это не вина конкретных врачей.
Я встала.
— Ваша честь, разрешите? — судья кивнула. — Объективные причины — это отсутствие денег в бюджете, это форс-мажор. Поломка аппарата — это обычная рабочая ситуация, которая должна быть предусмотрена. В любой коммерческой организации, если сломался станок, его чинят в кратчайшие сроки или арендуют другой. Почему в государственной медицине пациент должен расплачиваться за это своим здоровьем?
Я говорила долго. Ссылалась на закон, на постановления правительства, на разъяснения Верховного суда. Я принесла распечатки с сайта ФОМС, где чёрным по белому написано: «Срок ожидания МРТ не более 30 дней» (в нашей программе госгарантий региона было 30, а не 14, но всё равно это в шесть раз меньше, чем предложили Бабе Наде).
Юрист поликлиники покраснела, побледнела, но стояла на своём.
Судья слушал молча. Потом задал несколько вопросов Бабе Наде.
— Скажите, Надежда Петровна, как вы оцениваете свои страдания? В деньгах? Сколько бы вы хотели получить?
Баба Надя растерялась, посмотрела на меня.
— Я... ну... Юль, скажи что-нибудь...
Я подсказала:
— Мы просим пятьдесят тысяч рублей. За три месяца боли, за риск остаться инвалидом, за унижение, когда тебе предлагают или ждать полгода, или платить.
Судья кивнул и ушёл совещаться.
Мы ждали в коридоре. Баба Надя сидела ни жива ни мертва.
— Юль, а если проиграем? — шептала она. — Если ещё и судебные издержки платить?
— Не проиграем, — сказала я, хотя внутри всё дрожало. — Закон на нашей стороне.
Через час нас пригласили обратно.
Судья зачитала решение. Я слушала и не верила своим ушам.
Суд постановил: признать действия поликлиники незаконными. Взыскать с ТФОМС (за счёт средств резервного фонда) в пользу Надежды Петровны компенсацию морального вреда в размере... двадцати пяти тысяч рублей.
Не пятьдесят. Но двадцать пять!
Баба Надя охнула и схватилась за сердце.
Юрист поликлиники сидела с каменным лицом. Я же еле сдерживала улыбку.
Через месяц деньги пришли на карту Бабе Наде. Она их снимала в банкомате — я ей помогала, потому что в этих «окошках» она ничего не понимала.
Двадцать пять тысяч. Для неё — целое состояние.
И тут началось самое интересное.
Баба Надя, которая всю жизнь боялась чиновников и врачей, вдруг преобразилась. Она перестала быть тихой старушкой. Она стала... грозой района.
Первым делом она купила себе новые ортопедические туфли. Сказала: «Хватит в шлёпанцах ходить, как нищенка».
Потом пошла в ту же поликлинику и, глядя в глаза той самой заведующей, сказала:
— А вот я на ваши деньги коврик купила. Для йоги. Буду спину разрабатывать. Спасибо вам большое!
Заведующая побагровела, но промолчала.
А Баба Надя пошла дальше. Она теперь в очереди сидит не молча, а с блокнотом. Записывает, сколько кому ждать пришлось. И если видит, что бабушка с больной ногой сидит второй час, она встаёт и идёт к заведующей.
— Почему, — говорит, — нарушаете? Я сейчас Юлю позову, она вам быстро талончики нарисует!
Смех смехом, но её зауважали. Даже врачи. Потому что она права.
Мы сидим с ней на кухне. Пьём чай с вареньем. За окном темно, на столе горит лампа с зелёным абажуром. Баба Надя гладит кота Мурзика и улыбается.
— Юль, а знаешь, я ведь раньше думала: суд — это для богатых, для бандитов, для тех, кто языком умеет молоть. А теперь поняла: суд — это для тех, кто устал терпеть.
Я молчу, помешивая чай.
— Ты мне не просто спину спасла, — продолжает она. — Ты мне глаза открыла. Мы, старики, привыкли: раз государство сказало «жди» — значит, жди. А оно, оказывается, не имеет права так говорить. Оно имеет права лечить. И вовремя.
Она замолкает. Мурзик урчит, как трактор.
— На эти двадцать пять тысяч я не только туфли купила. Я правнучке на курсы английского отложила. Пусть учится. Пусть знает, что если что-то идёт не так, можно и нужно бороться.
Я смотрю на неё и вижу не просто соседку. Я вижу человека, который перестал бояться. И это, наверное, главная компенсация.
— А знаешь, Надь, — говорю я, — ты мне тоже помогла.
— Чем это?
— Ты мне напомнила, зачем я вообще юристом стала. Не чтобы бумажки перекладывать, а чтобы... ну, вот это вот.
— Чтобы справедливость была? — улыбается она.
— Чтобы у людей спина не болела. И не только спина.
Баба Надя смеётся. Смеётся звонко, как девчонка.
Мы пьём чай, за окном зажигаются фонари. А я думаю: вот так, потихоньку, по одному человеку, и меняется этот мир. Не революциями, а такими вот двадцатипятитысячными компенсациями. И новыми туфлями. И правнучкой, которая учит английский.
И кстати. На той неделе Баба Надя записалась к окулисту. По электронной записи. Через три дня. Талончик нашёлся, как только она пригрозила, что опять пойдёт к Юлии.
Система, она такая. Любит, когда с ней по-хорошему. А по-хорошему она понимает только один язык — язык закона. И иногда — язык старой бабки с блокнотом. Ну вы поняли.
Благодарю за внимание!
ВАШ ЮРИСТ