Вот одна из историй, которую я придумал, работая татуировщиком. Это было недолго, но этот опыт оставил след в моих воспоминаниях.
В одном из старых дворов Петербурга, в подворотне, где вечно пахло кошками и прелыми листьями, находился тату-салон «Игла». Со стороны он выглядел убого: выцветшая вывеска, грязные ступеньки, дешевый неон. Но те, кому было нужно, знали, что здесь работает Данила — мастер, после сеанса которого жизнь никогда не оставалась прежней.
Данила был не просто татуировщиком. Он был художником боли.
Внешне это был обычный мужчина лет тридцати пяти, с бледной кожей, покрытой сплошным полотном старых, поблекших работ. Глаза его казались выцветшими, словно он смотрел на мир сквозь тонкую пленку пепла. Он говорил мало, но слушал много. И когда клиент заканчивал рассказывать свою историю, Данила брал карандаш.
Он никогда не рисовал эскизы заранее. Рисунок рождался здесь и сейчас, под монотонный гул неоновых ламп, и всегда был совершенен.
Секрет Данилы знали лишь единицы в городе. Истинные ценители. Он не просто набивал чернила под кожу. Он открывал портал. Каждая линия, каждая тень в его рисунке была не пигментом, а ловушкой. Работая машинкой, он шептал слова на языке, который забыли даже в самых старых церковных книгах. И вместе с чернилами в человека входил бес.
Но Данила не считал себя злодеем. Он был прагматиком.
Люди приходили к нему со своей болью: брошенные любовники, неудачники, затравленные начальством клерки, забитые жены. Они просили защиты, силы, уверенности. Данила давал им это. Бес, поселявшийся в татуировке, был идеальным инструментом. Он питался негативными эмоциями носителя, но взамен давал то, что человек просил.
— Хочешь, чтобы тебя боялись? — спрашивал он хиленького бухгалтера, глядя тому в зрачки. — Будет.
Он набивал ему на груди оскаленную морду волка, и бухгалтер вдруг переставал сутулиться. В его голосе появлялась металлическая нотка, а коллеги начинали обходить его стороной, не понимая причины страха. Бес гордыни делал свое дело.
Девушке, мечтающей о великой любви, Данила рисовал на пояснице цветущую сакуру. Вскоре у нее действительно появлялся поклонник, богатый и настойчивый, но она начинала ревновать его к каждому столбу. Бес ревности выедал ее изнутри, но цель была достигнута.
Данила кормил бесов чужими душами. А плата за работу была чисто символической. Ему не нужны были деньги. Ему нужны были истории и эмоции, которыми клиенты истекали в его кресле. Он был счастлив. Почти.
Правил было два. Во-первых, бес всегда давал ровно то, что просили, но отнимал нечто большее. Во-вторых, Данила никогда не делал тринадцатую татуировку одному и тому же человеку. Тринадцать — число дьявола, и тринадцатый эскиз означал, что бес забирает душу целиком, покидая тело носителя и переселяясь... в кого-то другого.
Все шло гладко, пока на пороге «Иглы» не появился Марк.
Марк был полной противоположностью обычных клиентов. Он был успешен, красив, одет в дорогое пальто, но в глазах его плескалась такая пустота, что Данила вздрогнул.
— Я хочу чувствовать, — сказал Марк, садясь в кресло. — Я мертвый внутри. Мне ничего не нужно, ничего не хочется. Разбуди меня.
Данила замялся впервые за много лет. Он чувствовал в этом человеке бездну. Бесы любят селиться в пустоте — там есть, где развернуться. Но что-то его останавливало.
— Какой рисунок? — спросил он, беря карандаш.
— Нарисуй мне душу, — усмехнулся Марк. — Ту, которой у меня нет.
Данила нарисовал феникса. Огромного, во всю спину, с распахнутыми крыльями, вырывающегося из пепла. Он работал над ним шесть часов, и впервые за долгое время на лбу мастера выступил пот. Бес, которого он призывал, был древним и сильным. Он с радостью входил в пустоту Марка.
Когда тату зажила, Марк преобразился. Он обрел вкус к жизни. Он влюбился, причем страстно, безумно, в девушку по имени Алиса. Он купил ей квартиру, задаривал подарками, следил за каждым ее шагом. Он чувствовал все — боль, радость, ярость. Слишком остро. Слишком ярко.
Прошел месяц. Марк снова появился в салоне. Он выглядел уставшим, загнанным.
— Сними это, — прохрипел он, срывая с себя рубашку. Феникс на его спине, казалось, пульсировал багровым светом. — Я не могу спать. Я вижу демонов. Я хочу убить Алису, если она посмотрит на другого. Я слышу голоса.
— Я не могу стереть это, — спокойно ответил Данила, пряча глаза. — Татуировка — это навсегда. Но я могу сделать еще одну. Она успокоит первую. Заблокирует голоса.
— Да! — закричал Марк. — Делай что хочешь!
Данила набил ему на груди цепь, опутывающую сердце. Тонкую, стальную, но символичную. Это был второй бес — бес контроля. Он должен был усмирить Феникса.
На какое-то время помогло. Марк стал спокойнее, но его любовь превратилась в холодную, расчетливую одержимость. Он запер Алису дома, фактически сделав ее пленницей. Та пыталась уйти, но Марк каждый раз находил ее.
Он приходил к Даниле снова и снова. В отчаянии, в гневе, в слезах. Каждый раз Данила говорил себе, что это в последний раз, и рисовал новую печать. Руны на руках, чтобы обрести власть над ситуацией. Глаз на затылке, чтобы видеть измену. Ключ на шее, чтобы запереть страхи.
Данила вел счет. Он не мог остановиться. Марк платил бешеные деньги, а жажда Данилы наблюдать за этой трагедией была сильнее страха.
Когда Марк пришел в тринадцатый раз, Данила понял, что проиграл. Тело Марка превратилось в карту. Там не было живого места. Настоящая кожа виднелась только островками, и в этих островках уже копилась тьма. Бесы дрались внутри него за право управлять телом. Марк превратился в ходячий ад, но он был жив и сохранял остатки рассудка.
— Я хочу, чтобы это кончилось, — прошептал Марк, садясь в кресло. — Любой ценой. Сделай так, чтобы они замолчали. Навсегда.
Данила посмотрел на него и медленно кивнул. Он нарушил бы свое правило, но это был акт милосердия.
— Я сделаю тебе последнюю, — тихо сказал Данила. — Тринадцатую. Она соберет их всех в одну клетку и уничтожит. Вместе с тобой. Ты уснешь.
Глаза Марка вспыхнули благодарностью. Он разделся до пояса и лег.
Данила взял машинку. Он не стал рисовать эскиз. Он просто начал выводить на чистом клочке кожи над ключицей сложнейшую пентаграмму, переплетенную с христианскими символами и знаками, которых не было ни в одной книге. Это был ключ, замыкающий круг.
Он шептал заклинание, призывая всех двенадцать бесов к одной точке. Машинка выла, кожа дымилась. Марк не кричал, только скрипел зубами.
Внезапно свет в салоне погас. Завизжала аппаратура. Данила почувствовал, как руку сковал ледяной холод. Он понял, что совершил ошибку. Тринадцатая татуировка не убивала бесов. Она освобождала их.
Марк дернулся в кресле и затих. Его тело обмякло, глаза закатились. Но татуировки на его коже... они шевелились. Они сползались к центру, к свежей ране, и исчезали в ней, как вода уходит в песок.
Данила отшатнулся. Из прокушенной губы Марка вырвался черный, маслянистый дым. Он втянулся в легкие Данилы одним долгим, сладким вдохом.
В салоне зажегся свет.
Марк лежал в кресле. Мертвый. Чистый. Его кожа была безупречно белой, без единой татуировки.
Данила стоял, глядя на свое отражение в зеркале за спиной клиента. Глаза мастера, которые всегда были выцветшими, теперь горели алым огнем. Он расстегнул ворот рубашки и посмотрел вниз. Там, на его собственной груди, там, где раньше был старый, выцветший якорь, теперь проступал свежий, багровый контур. Глаз.
Феникс. Цепь. Руны. Все двенадцать бесов теперь были в нем.
Данила опустился в кресло напротив мертвого тела и дрожащей рукой взял карандаш. В дверь уже ломился следующий клиент, тот самый хиленький бухгалтер, который хотел, чтобы его уважали. На лице бухгалтера застыл ужас, он начал заикаться про голоса в голове, про то, что волк на его груди ночью рычит.
— Садись, — хрипло сказал Данила, и в его голосе зазвучал хор. — Я знаю, что тебе нужно. Давай я набью тебе еще одну. Совсем маленькую. Она всё исправит.
Машинка зажужжала, впуская в комнату новую порцию тьмы.
#мистика, #хоррор, #страшныеистории, #тату, #татуировки, #демоны