Как продавщица сухофруктов угощала горстью всех детей с кашлем

Как продавщица сухофруктов угощала горстью всех детей с кашлем

Это было на старом рыночке, который примостился между спальным районом и железнодорожными путями. Там всегда пахло квашеной капустой, копченой рыбой и ещё чем-то неуловимо домашним. Мама водила меня за руку мимо мясных рядов, и я всегда просился задержаться у одного неприметного прилавка.

Там работала тётя Нина.

Прилавок у неё был никакой, не то что у соседей с пластиковыми фруктами. Просто деревянный ящик, застеленный газетой, а на газете — мешочки с курагой, черносливом, изюмом и инжиром. Тётя Нина носила пуховый платок, даже летом, и всё время вязала. Сидела на складном стульчике, спицы мелькали, и только глаза её бегали по сторонам — высматривала покупателей.

Но на самом деле она высматривала детей.

Я тогда часто кашлял. Не так чтобы сильно болел, но эта вечная осенняя сырость цеплялась к горлу, и я противно покашливал, особенно по утрам. В школе уже косились, думали, что зараза. А тётя Нина, заслышав мой кашель за два ряда, откладывала вязание и делала знак рукой.

— Эй, школьник, иди-ка сюда.

Мама кивала: иди, мол, я пока картошку посмотрю. Я подходил, уткнувшись носом в воротник куртки.

— Ну-ка дыши, — говорила тётя Нина строго. Я делал глубокий вдох, и тут же снова вырывался кашель. Она не пугалась, как другие взрослые, а лишь кивала удовлетворённо. — Точно, сохнет. На, держи.

И она загребала своей шершавой ладонью полную горсть кураги. Не две штучки, не три, а именно горсть — так, что еле в карманы помещалось.

— Жуй медленно, слюной пропитывай. И не смей глотать сразу, как собака.

Я кивал, набивал рот сладкой липкой мякотью и убегал. А она кричала вслед: «Завтра придешь расскажешь, как горло!»

Сначала я думал, что она так всем детям даёт. Но однажды я приболел сильнее и не ходил на рынок неделю. Когда мы пришли, тётя Нина чуть ли не через прилавок перегнулась.

— Живой? А ну покажись! Чего не было?

— Болел, — просипел я.

Она всплеснула руками, отложила недовязанный носок и выгребла из-под прилавка не горсть, а целый кулёк. Там был и инжир, и финики, и даже засахаренный имбирь, который я тогда терпеть не мог.

— Это всё перетрёшь с мёдом, пусть мать сделает. И горло забудет, что болеть хотело.

Я спросил у мамы: почему тётя Нина такая добрая? Может, у неё свои дети есть, которых она так кормит? Но мама сказала, что дети у неё взрослые и живут далеко, а внуков она видит раз в год.

Тогда я решил, что она просто очень любит детей. И только спустя много лет, когда я уже сам стал отцом и мы как-то забрели на тот рынок, я узнал правду. Тётя Нина была на том же месте, только платок сменила да вязала уже не носки, а детские пинетки.

Я подвёл к ней свою кашляющую дочку.

— Тёть Нин, узнаёте? Я тот мальчик, которому вы курагу давали.

Она прищурилась, вгляделась и вдруг улыбнулась так, что морщины разбежались лучиками.

— Помню, как не помнить. Ты ещё кашлял, как старый трактор.

— Скажите, а зачем вы нас угощали? Ведь убыток же.

Она посмотрела на меня, потом на мою дочку, которая зашлась в кашле, и снова запустила руку в мешок с курагой.

— Никакой не убыток, — сказала она просто. — Ребёнок с кашлем — это ж дитё с бедой. А беду горстью сухофруктов не измерить. Если я могу сделать так, чтобы чужой ребёнок хоть на минуту перестал мучиться и улыбнулся, значит, мой день прожит не зря. Бери, малая, ешь на здоровье.

И дочка, шмыгнув носом, запустила руку в её шершавую ладонь.

Знаете, мы часто ищем героев где-то далеко. Смотрим фильмы про спасателей, читаем про врачей в горячих точках. А они, оказывается, просто сидят на рынках, вяжут носки и лечат детские горла сухофруктами. Просто потому что чужая беда для них — своя. И горсть кураги порой лечит лучше любого сиропа. Особенно если в эту горсть вложено тепло.