Павел Петрович доваривал пельмени, когда в дверь позвонили.
Звонок был не обычный — короткий, вежливый, а долгий, с нажимом. Такие звонки он узнавал сразу. Сердце привычно ухнуло куда-то вниз живота, хотя, казалось бы, за два года можно было привыкнуть.
Он выключил газ, вытер руки о джинсы и пошёл открывать.
На пороге стояли двое. Знакомый участковый капитан Соколов и молодая девушка-лейтенант, которую Павел Петрович видел впервые. За их спинами, в полумраке лестничной клетки, угадывалась тонкая фигура в халате. Фигура не уходила, ждала.
— Здравствуйте, Павел Петрович, — устало сказал Соколов. — Опять.
— Здрасте, — Павел Петрович посторонился. — Проходите. Чай будете? Я пельмени поставил.
— Спасибо, мы на службе, — отказалась девушка-лейтенант строго, но Соколов уже привычно шагнул в прихожую.
— А покрепче ничего нет? — спросил он тихо, кивая в сторону кухни.
— Водка есть. Хорошая.
— После смены, — вздохнул Соколов. — Давайте по факту.
Они прошли на кухню. Кастрюля с пельменями сиротливо стояла на выключенной плите. На столе лежала раскрытая книга — старый детектив в мягкой обложке. Лейтенант огляделась. В квартире было чисто, но по-холостяцки неуютно: диван-книжка, телевизор с пультом на подлокотнике кресла, на подоконнике одинокий цветок в горшке, который поливали скорее по привычке, чем из любви.
— Итак, — Соколов достал блокнот, хотя ничего туда писать не собирался. — Гражданка Смирнова из 57-й квартиры сообщает, что вы… — он заглянул в листок, — вели себя неадекватно. Кричали, стучали по батареям и угрожали.
Павел Петрович молчал. Он смотрел в окно, за которым начинался обычный мартовский вечер.
— Павел Петрович? — позвала лейтенант.
— Я не кричал, — ответил он спокойно. — Я смотрел хоккей. Забили гол. Я сказал: «Да!» И хлопнул ладонью по столу. Вот по этому столу. — Он показал на кухонный стол, за которым они сидели. — Видите, даже трещины нет.
— А угрозы? — спросила лейтенант.
Павел Петрович усмехнулся. Угрозы — это была классика. Смирнова всегда добавляла «угрозы». Видимо, для веса.
— Я ей ничего не говорил. Я вообще с ней не разговариваю. Уже полгода.
Соколов вздохнул и закрыл блокнот.
— Ладно. Пойдем, напишем отказ. — Он посмотрел на Павла Петровича с чем-то похожим на сочувствие. — Вы бы, Петрович, того… может, познакомитесь с кем? А то один живёте, вот она и бесится.
— С чего вы взяли, что я один живу? — вдруг спросил Павел Петрович.
Соколов и лейтенант переглянулись.
— Ну… Смирнова говорит, что никого не видит. И вообще, говорит, странный вы.
— Я не странный, — Павел Петрович встал и подошёл к плите, снова включил газ под пельменями. — Я тихий. Я работаю на удалёнке, никого не трогаю. Хоккей смотрью. Кота завел.
— Кота? — удивилась лейтенант. — А где он?
— Под диваном. Боится звонков в дверь. Умный кот.
Полицейские ушли. Павел Петрович проводил их до двери и, выглянув, успел увидеть, как Смирнова, запахнув халат на тощей груди, что-то быстро говорит Соколову, тыча пальцем в его сторону. Соколов кивал и шёл к лестнице, не останавливаясь.
Павел Петрович закрыл дверь, запер на два оборота и прислонился лбом к холодному косяку.
Он знал, в чём дело. Это началось не с хоккея и не с шума. Это началось два года назад, когда он развёлся. Смирнова тогда встретила его на лестнице и спросила с приторным сочувствием: «Ну что, Павел Петрович, жена-то от вас ушла? Ай-яй-яй. А я всегда говорила, не пара она вам. Не умеете вы с женщинами, наверное».
Он тогда промолчал. Прошёл мимо.
Через неделю она зашла «за солью». Он дал. Через месяц попросила занять денег «до зарплаты». Он занял. Когда пришло время отдавать, она дверь не открыла. А потом начала здороваться сквозь зубы.
Год назад он перестал ей кланяться. Просто кивал и шёл дальше. А она перестала здороваться совсем.
И тогда начались звонки.
Сначала просто жалобы в ЖЭК, что он шумит по ночам (хотя он ложился в одиннадцать). Потом, что из его квартиры пахнет (хотя он даже не курил). А потом — полиция.
«Странно себя ведёт», «подозрительный», «может, наркоман» — это были любимые формулировки. Полиция приезжала раз в месяц, как по расписанию. Участковые менялись, но Смирнова не менялась.
---
Через час Павел Петрович сидел на кухне, доедал остывшие пельмени и смотрел в окно. Кот, огромный рыжий проходимец по имени Кеша, наконец вылез из-под дивана и тёрся о ноги.
— Ну что, Кеша, — сказал Павел Петрович, — будем жить дальше.
Кот согласно муркнул.
А за стеной, в 57-й квартире, Смирнова уже строчила новое заявление. Теперь она напишет, что полиция бездействует и покрывает преступника.
Павел Петрович это знал. Но ему было всё равно. Он доварил бы пельмени, даже если бы знал, что завтра его заберут. Потому что пельмени — это святое. А соседка... что соседка? Соседка умрёт от злости раньше, чем добьётся своего.
Он в этом почему-то был уверен.