Тем временем моя учеба в университете шла своим неспешным ходом. Ну что же, еще раз взять на себя ответственность и засвидетельствовать сермяжную правду?! За 5 лет учебы на филологическом факультете на спецкурсе «русская литература» мы так ни разу и не услышали от преподавателей, уважаемых профессоров имен Николая Гумилева, Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой и гениальной, единственной, как драгоценный камень в оправе остальных, Марины Цветаевой.
Когда на семинаре я робко заикнулась о Цветаевой преподавателю, мне четко и холодно заявили: в программе филологического курса такого поэта нет. Нет и все. Не числится.
Мы учили наизусть какие-то дубовые неживые стихи советских бесчисленных поэтов, читали нескончаемых прозаиков, размножившихся в неприличном количестве в роман-газетах, учили наизусть все признаки социалистического реализма, а где-то рядом с нами, не даваясь в руки, гулял, бродил «изысканный жираф», выпущенный на волю Гумилевым, а в любви признавались только так, а не иначе:
«Никто ничего не понял,
Мне сладостно, что мы врозь».
Но Марину Цветаеву продолжали не пускать в наш литературный курятник, я полагаю, только по одной причине: еще не родилась, не сформировалась культура преподавания ее поэзии. Она была новая, пришлая, незнакомая. Инопланетянка от поэзии. Как о ней говорить? И что о ней говорить?
Моя личная история с Мариной Цветаевой продолжалась. Цветаевой в программе по литературе все еще нет. Сведения о ней хаотичны, обрывочны. Монографий, исследований в широком доступе нет, пишутся пока в стол, хотя имя Марины уже известно.
И вот очередной жизненный эпизод. Я гуляю по толкучке или по барахолке, как вам угодно, в поисках сапог. На дворе талый март, активная синева неба и янтарь солнца просто слепят. И что это? Я вижу на снегу на расстеленной газете книгу «Анастасия Цветаева. Воспоминания». Рядом тряпье, бижутерия, сапоги.
— Сколько? — у меня один вопрос к продавцу. Ушлый парень смотрит на меня, мгновенно уразумев, что я дура, и не воспользоваться этим обстоятельством — себя не уважать.
— Всего 100 рублей.
Я думаю. Понимаю, что зарплата у меня 200 рублей, но Марина Цветаева крепко держит меня за руку, и изменить это невозможно. Беру. Торговаться не умею. Читаю всю ночь. Узнаю массу всего нового и неизвестного ранее. Но ее величество советская цензура смотрит своими орлиными очами с каждой страницы. Ни слова о трагической гибели сестры Марины, о собственном аресте и заключении в лагере, ни намека о лютой судьбе Сергея Эфрона, сгинувшего в сталинских застенках, и Ариадны, оставившей лучшие годы жизни в лагерях. Я тоже узнаю это гораздо позже, а в те дни я просто наслаждалась неспешным повествованием — добротным и правдивым: детство, гимназия, увлечения, первая любовь...
И вот уже нет Советского Союза. Надо проведать Марину. Беру с собой девятилетнюю дочь, и едем в Елабугу. Лето, на кладбище тишина, стрекозы и серебристая кое-где паутина — единственные украшения этого грустного места. Все без изменений. Могила без Марины. Но я чувствую и уверена, что она все равно где-то здесь. Ее мятежная, неспокойная душа как-будто растворена в этом июльском зное и тишине.
Я впадаю в поэтическую патетику, громко декламируя стихи, вызывая неодобрение сорок на березах, но ребенок хочет мороженого, а не поэзии, и мы идем пешком в город.
Приятная новость — уже открыли музей Марины Цветаевой: давно известные фотографии на стенах, вырезки из газет, копии писем под стеклом и самый страшный, последний автограф Марины — предсмертные записки, адресованные сыну и друзьям.
Спокойно читать это невозможно: «Не похороните живой. Хорошенько проверьте».
Для меня это искусственный музей, Марины здесь нет, но хотя бы такой — уже что-то.
Для меня музей — это тот единственный дом, по сути, изба, в которой прожила последние дни Марина и там же организовала свою собственную смерть. Хозяева — Бродельщиковы, а сейчас уже их потомки.
Дом жилой, частный. На стене мемориальная доска с упоминанием о последних днях здесь Марины. Зайти внутрь нельзя. Я не выдерживаю и возвращаюсь в музей. У меня только один вопрос. Что мешает городской администрации выкупить избу у хозяев и организовать настоящий музей Марины? Все дело в цене, но переговоры продолжаются. Все ясно. Цветаеву хотят продать подороже.
После той поездки прошла почти что вечность. Разговариваю с людьми, побывавшими в Елабуге в 2025 году. Там уже целый мемориал Марины Цветаевой, фестивали, юбилеи, поэтические праздники. В избушке наконец-то создали музей, соорудили приблизительную композицию из вещей, мебели того далекого 1941 года. Сильно муссируется тема гвоздя, на котором повесилась Марина. Указывается место, где этот гвоздь находился.
Зачем? Кому это нужно? Тешить любопытство обывателей. Некоторые заходят, и вот он, первый вопрос: «А где гвоздь?»
Бедная Марина, ты в жизни бежала от «низостей дней», но до тебя добрались после смерти. Хочется, чтобы все уже забыли про этот злополучный гвоздь.
Для меня Марина навсегда останется «российского неба звездой».
Первую часть статьи можно прочитать здесь.