Интервью с Александром Лукьяновым
Пары в Домжуре закончились в половине третьего. Я собирала вещи и мысленно прокручивала вопросы в голове: «Как изменилась работа военкора за 10 лет?», «Почему избегают кричащих надписей «пресса» на бронежилетах?». Сегодня я должна была брать интервью у Александра Геннадьевича Лукьянова.
Александр Лукьянов — специальный корреспондент ВГТРК, автор документальных фильмов, общественный деятель, член Союза журналистов России, Русского географического общества, а также преподаватель Школы журналистики имени Владимира Мезенцева при Центральном Доме журналиста.
Я готовилась к этому интервью несколько дней. Изучила биографию гостя, посмотрела репортажи и интервью. Когда выходила из банкетного зала, услышала знакомый голос. Да, это был Александр Геннадьевич.
Я быстро подошла к нему и спросила:
— Здравствуйте, Александр Геннадиевич. Меня зовут Дарья. Можно у Вас взять небольшое интервью?
— Здравствуйте, конечно, только здесь небольшая очередь.
Я сразу поняла о чём речь, поэтому терпеливо ждала, пока Александр Геннадьевич и стажёр Домжура закончат своё интервью. В этот момент я продумывала, как лучше начать диалог. Погружённая в свои мысли, я услышала:
— Большое спасибо Вам. Я с Вами свяжусь.
Я посмотрела на гостя и поняла, что можно начинать. Я предупредила, что диалог будет записываться на диктофон.
— Александр Геннадьевич, я посмотрела интервью с Вами для Центрального Дома Российской Армии на тему патриотического воспитания молодежи, знаете, так совпало, что я юнармеец при ЦДРА.
Во взгляде героя я уловила интерес. Я продолжила:
— Хотелось бы пообщаться с Вами на тему Вашей деятельности как военкора.
— Да, пожалуйста.
Мы перекинулись парой слов об упомянутом интервью, и я начала задавать вопросы.
— Вы видели войну с разных сторон: Сирия, Чечня, а сейчас — Украина. Чем отличается с точки зрения репортёра то, что было раньше, от того, что сейчас?
— Для истории, которую вы будете рассказывать своим читателям, очень важно найти отличия. И они, конечно же, есть, но фундаментально ничего не изменилось. Репортёр приезжает на место событий, чтобы узнать, что произошло, когда, где и какие последствия.
Если несколько лет назад в том же Мариуполе репортёр мог приехать в зону боевых действий на автомобиле гражданского лица, скажем так, по договоренности, зная позывной, пароль, отработать там спокойно в течение двух-трех часов и вернуться, сделать репортаж и отправить в Москву. То сейчас, чтобы приехать в зону боевых действий в той же Украине, нужно потратить несколько дней.
Если у тебя будет разрешение штаба, то с этим разрешением — в сопровождении с несколькими военными под прикрытием ночи, пешком, чтобы не выдать себя. Репортёры добираются до блиндажей, отрабатывают там, ночуют, ждут безопасного часа. Хотя такого часа уже нет, потому что дроны оснащены специальными приборами ночного видения и возвращаются обратно. Из-за этих условий мы сейчас очень мало видим репортажей с передовых. Они есть, но это просто герои-смельчаки могут всё это проделать.
«Безопасного часа уже нет».
Я слышу эту фразу и понимаю, что в ней столько смысла и глубины, что хватило бы на целую книгу.
— Мы в основном сейчас наблюдаем картинку с дронов. Причём это дроны военных, которые показывают так называемый объективный контроль. Попал в цель или не попал. В этом отличие. И сейчас мы в основном работаем с людьми, которые выехали из зоны боевых действий. То есть сами, не находясь там, а опрашивая свидетелей. И таким образом составляем картину происходящего. Это могут быть мирные жители в пунктах временного размещения. Или это могут быть военные, которые с передовой приехали на отдых. Или это могут быть командиры.
— Как Вы общаетесь с человеком, только что пережившим горе?
— Ну, давайте сначала подумаем, нужно ли нам сейчас теребить этого человека? Если мы будем, скажем так, выполнять задание желтой прессы и говорить: «Нам нужны эмоции, нам нужны слёзы, снимите рыдающую мать!», то это уже ваш личный выбор, работать с этой редакцией или нет. Вам нужно узнать правду, узнать информацию от человека, который осознает где он находится, с кем он разговаривает. Он должен быть вменяем.
Значит, мы должны сначала познакомиться с человеком, спросить о его состоянии и чем можно помочь. Может быть воды, может быть сахара дать и так далее. Вот так вот познакомиться ближе, сказать, что я — военный журналист, удобно ли со мной разговаривать? Может быть мы пройдем, вы сейчас покушаете, я вам помогу, мы с вами встретимся?
Он говорит это медленно, словно вбивает мне в голову алгоритм, который должен знать каждый.
— В любом случае я сторонник такого гуманистического подхода. Если человек увидит, что тебе не нужны факты, тебе хочется, чтобы остальные люди, узнав их беду, тоже могли обратиться через какие-то гуманитарные организации и прислать помощь. То, что мы сейчас с вами будем делать, общаться, давать интервью, это нужно и вам, это нужно остальным, которые там ещё остались. И это процесс не просто беседы, а это процесс помощи. Тогда этот человек понимает, принимает, в спокойном состоянии даёт интервью и общается. Тут очень важно именно сохранять дружественный подход.
Если возвращаться к подходу желтой прессы и задавать глупые вопросы: «А Вам сейчас больно, что у ваших детей нет с Вами?». Конечно больно, но за этот вопрос ты заслуженно получишь по лицу. Если не от этого человека, то от его друзей.
Мы улыбаемся, но оба понимаем, что за этим «получишь по лицу» стоит суровая мужская правда.
— То есть всё-таки журналист это не просто наблюдатель, но ещё и участник?
— Он выполняет свою профессиональную миссию. Но чтобы её выполнить правильно, грамотно, чтобы получить результат, ему нужно расположить к себе человека. Поэтому очень часто военкоры, особенно в первое время, когда были сложности с доставкой элементарных вещей на позицию, помогали кого-то перевезти, что-то доставить. И как раз это располагает людей к общению. А наша задача, пообщавшись, передать эту информацию уже дальше.
— Есть мнение, что военные преследуют цель убить журналистов. Это так?
Я понимаю, что вопрос отчасти провокационный, но мне важно было услышать это от человека, который был «там».
— Когда, кажется, году в 17-м , ещё действовали Минские соглашения, и мы приехали под Донецк на передний край в окопы, чтобы зафиксировать эту тишину. Её мы там не услышали, нас там закидали гранатами.
Он говорит об этом так буднично, как о чём-то лёгком, вроде погоды. Из его уст это звучит как обычный факт из биографии.
— Так вот, меня тогда попросили снять с бронежилета надпись «пресса». Сказали, что если тебя увидят, именно по тебе и будут стрелять, потому что снайпер получит большее вознаграждение за убийство журналиста.
Но сейчас ситуация другая. Сейчас всё, что движется, попадает в поле зрения разведывательного дрона. Естественно, журналисты не ходят с надписью «пресса» и в синих бронежилетах, как там по конвенции положено Женевской. Но всё равно, по любому движущемуся человеку будет лететь дрон. Журналист он или нет. Сейчас я не могу сказать, что за журналистами охотятся. Охотятся за всеми.
— Многие журналисты, с которыми я общалась, отмечают, что на Украине военкоры носят какие-то опознавательные атрибуты. Почему же у нас сторонятся этого?
— Дело в том, что они должны показывать в своих репортажах, что они якобы соблюдают международную Женевскую конвенцию гуманитарного права. И поэтому, может быть, на камеру они себя снимут. Мы же не знаем, насколько близко они подходят к зоне боевых действий. И тем самым они демонстрируют, что они выполняют международное законодательство.
Он просто констатирует факт о реальности другого мира журналистики.
— Но у нас другая сторона. ВСУ не смотрят на то журналист это или нет. Приехала карета скорой помощи в Донецк на место, где недавно упала ракета и есть пострадавшие, ВСУшники бьют в это же место, чтобы убить врачей, приехавших на помощь. Где тут выполнение гуманитарного права? Никакого нет. Есть карета скорой помощи, есть красный крест, но они всё равно бьют. Поэтому зачем специально обозначать себя, вешать на себя эту мишень?
— Вы представитель старой школы военной журналистики. Чему Вы учите молодых военкоров? А чему, возможно, Вы учитесь у них сами?
— Я бы, знаете, переформулировал вопрос. Я представитель старой школы журналистики, но не военной, потому что, работа в зоне боевых действий у меня началась в 2008 году, когда был абхазо-грузинский конфликт. В Чечне немного поработал, но полноценно, с 22-го года. Поэтому у меня есть определённый опыт, которым я могу поделиться. Если это поможет кому-то, буду только рад. Но я бы не относил себя к аксакалам. Давайте оставим эти привилегии действительно заслуженным военкорам: Сладкову Саше и Жене Поддубнову.
Александр Геннадьевич, улыбаясь, называет эти имена так, что с его стороны чувствуется глубокое уважение.
— Может быть, молодые военкоры Вас чему-то учат?
— Как у нас происходило обучение. Получаем задание выезжать в командировку. Первым делом мы звоним товарищу, который там работает или работал. Спрашиваем, как обстановка, с кем нужно связаться, где лучше остановиться, брать ли с собой продукты и воду или нет. Естественно, вот этот первичный инструктаж, это и есть обучение. С кем поддерживать контакты, кто в случае чего может подстраховать. То есть обучение идёт от человека к человеку. Мы передаём эту же информацию нашим сменщикам.
— Помимо СВО сейчас идёт и информационная война. Как Вы боретесь с фейками? Есть ли у Вас какой-то белый список источников, которым Вы доверяете, и такой же — чёрный?
— Да, конечно, есть. В Телеграм-канале я доверяю только тем людям, которых знаю лично. Потому что я могу им перезвонить и спросить, правда это или нет.
К сожалению, сейчас такое информационное поле, что ложь легко генерируется и трудно проверяется, хотя у меня есть профессиональные навыки, как проверить информацию в других источниках. Но информационный поток такой большой, что на это нужно потратить энное количество времени, а за это энное количество времени уже меняется и сам информационный форум. В этом особенность нашей жизни. Вот почему фейки так легко находят свои цели.
В его голосе проскальзывает небольшая усталость. Не от работы, а от бесконечного информационного мусора, который ежедневно нужно фильтровать.
— Я борюсь простым способом. Если получается, я сам приезжаю на место и своими глазами убеждаюсь, так это или нет. Когда я завёл Телеграм-канал, мне хотелось охватить как можно больше, поэтому я делал перепосты с других каналов. Иногда попадал впросак. То есть, оказывается, это была ложь. И я зарекся у себя рассказывать только то, что сам узнал, сам увидел, сам проверил. Как говорится, каков поп — таков и приход. У меня немного подписчиков, но я не могу сейчас просто огульно перекидывать новости и тем самым, может быть, помогать врагу.
Нужно было приехать в Мариуполь и узнать про гуманитарные коридоры, про гуманитарную катастрофу, поэтому я договорился с военными, смог туда добраться. Записал интервью с женщиной в красной куртке, которая кричала: «Нас убивал Азов, где вы раньше были». Это интервью сразу же выложил на YouTube. Полтора миллиона просмотров за два дня, и это пробило функционную блокаду. Первый канал, все взяли у меня это интервью, прямо с моего аккаунта. И, естественно, за границей тоже это увидели. И из-за этого интервью я попал в персональный список Зеленского, как враг Украины. За это меня до сих пор преследуют.
«Он рассказывает это без тени бравады. Для него это работа. Человек однажды оказался там, где должен был быть, и сделал то, что должен был сделать»,— думаю я про себя.
— У нас есть только один способ. У нас есть пресс-карта, мы можем поехать и проверить. У обывателя, простого гражданина — нет. Поэтому мы, журналисты, должны ему помогать.
— Что для Вас является знаком профессионального журналиста?
— Красиво, но на самом деле правда. Это обладание двумя качествами. Умением удивляться и умением удивлять. Если человек обладает этими качествами, то всё на месте. Если человек работает для того, чтобы помогать другим, разобраться в том же самом информационном поле, то да. Если человек работает, чтобы заработать какие-то деньги, я считаю, что это не журналист, а маркетолог. Это тоже очень уважаемая, хорошая профессия. Но давайте просто по-разному называть эти профессии. Маркетолог и журналист.
Я поблагодарила Александра Геннадьевича, мы попрощались, и я вышла из зала. Должна была начаться вторая половина учебных занятий в Домжуре.
Я шла и думала над тем, как Лукьянов говорил о войне. Абсолютно спокойно, без лишнего надрыва. Он просто делает свою работу. Работу, которая сейчас требует не только смелости, но и человечности, ведь сейчас единственным оружием журналиста на войне остается правда и умение слышать другого.
И, пожалуй, это главное.