Климат 2025–2045: реконструкция будущего, которое уже наступило
Художественная реконструкция того, как мир менялся у нас на глазах. Научная фантастика
---
Лето, которое всё изменило
2024 год. Испания.
Просыпаешься в шесть утра, потому что в семь уже плюс тридцать пять. Кондиционер грохочет третьи сутки без остановки. Соседи сверху уехали — говорят, на море, спасаться. Только море тоже плюс тридцать, и вода теплая, как парное молоко, только противная.
По телевизору дикторша с идеальными зубами: июль две тысячи двадцать четвертого признан самым жарким месяцем за всю историю наблюдений. Ты уже не удивляешься. В прошлом году было то же самое. И в позапрошлом. И в том, когда ты еще верил, что это аномалия, а не норма.
Выключаешь телевизор, открываешь холодильник, смотришь на бутылку с водой. Вода — вот о чем ты теперь думаешь каждое утро. Будет ли она завтра. Сколько будет стоить через год. И кто первый начнет стрелять, когда она кончится.
Ты еще не знаешь, что это лето — только начало. Дальше будет хуже. Намного хуже.
---
Часть первая. Градус плавления (2025–2030)
Города, которые стали печками
Севилья, 2026 год.
В городе ввели новую систему — давать имена волнам жары, как ураганам. Первую волну две тысячи двадцать шестого назвали Зоя. Сорок четыре градуса в тени. Умерло двести человек. Никто уже не помнил, в честь кого назвали Зою — то ли в честь бабушки кого-то из муниципальных, то ли просто первое имя из списка.
Мария, семьдесят два года, живет в центре в квартире без кондиционера. Раньше она говорила, что кондиционеры — это для неженок, она всю жизнь прожила без них. Теперь она сидит в темной комнате с мокрой простыней на голове и молчит. Сил разговаривать нет.
— Я помню, — говорит она, когда приходит медсестра, — когда тридцать пять было аномалией. Мы выходили на улицу, радовались солнцу. Теперь солнце — это враг.
Медсестра кивает. Она это слышит каждый день, от каждого второго.
Муниципалитет открыл холодильные центры — бывшие кинотеатры, где раньше показывали мелодрамы и боевики, а теперь стоят раскладушки и огромные промышленные кондиционеры. Очереди начинаются с семи утра, хотя центры открываются в десять. Люди приносят стульчики, воду, терпение.
В какой-то момент перестаешь замечать, что живешь в очереди.
Что изменилось в жизни:
Кондиционер перестал быть комфортом. Стал такой же необходимостью, как отопление зимой. Люди, у которых его нет, — группа риска. Страховые компании подняли цены: у вас нет кондиционера? Ваш полис на сорок процентов дороже, вы же понимаете, вы ненадежный клиент, вы можете не дожить до конца срока.
Люди с кондиционерами стали смотреть на людей без кондиционеров с брезгливой жалостью. Нищие. Сами виноваты. Надо было думать, когда покупали квартиру.
---
Вода — новая нефть
Афины, 2027 год.
Водопроводную воду пить нельзя уже третий месяц. Цистерны приезжают раз в три дня. Очередь за водой стала такой же привычной, как очередь в супермаркет в девяностых, только тогда стояли за колбасой, а теперь — просто за тем, чтобы не умереть.
Таксист Димитрис крутит баранку и матерится.
— Воду продают в бутылках по два евро! — орет он в открытое окно, хотя никто его не слушает. — Минералка стоила пятьдесят центов пять лет назад! Это грабеж!
Но грабить некому. Воды просто нет. Дождей не было восемь месяцев. Водохранилища — двадцать процентов от нормы. В новостях показывают пересохшее дно, трещины на земле, рыбацкие лодки, которые ржавеют посреди пустыни.
Димитрис злится, но воду покупает. Потому что без воды не проживешь, а без денег — можно, он пробовал.
Что изменилось в жизни:
В каждом доме теперь три крана. Питьевая — привозная, из цистерн, пахнет хлоркой, но пить можно. Техническая — из-под крана, кипятить обязательно, мыться можно, но если проглотишь — три дня на унитазе. Дождевая — если повезет поймать, собирают в баки, ведра, тазы, во что придется.
Цена на бутилированную воду выросла быстрее, чем на бензин. Люди шутят: скоро будем заправлять машины водой, потому что бензин подешевеет.
Шутка несмешная, но кто-то смеется. Надо же смеяться.
---
Пожары приходят в город
Лос-Анджелес, 2028 год.
Эвакуацию объявили в три часа ночи. Соседи стучат в двери: выезжайте, огонь в двух милях.
Сара собирает документы, кошку, ноутбук. Оглядывает дом, в котором прожила тридцать лет. Дом красивый, белый, с бассейном и пальмами. Она купила его в две тысячи пятом, когда это был просто дом в пригороде, а не зона повышенного риска.
— Я вернусь через неделю, — говорит она мужу.
Муж молчит. Он знает, что не вернется.
Дом сгорел через шесть часов. Сара смотрела видео в новостях, нашла свой дом по бассейну — бассейн выложили синей плиткой, ни у кого такой не было. Бассейн почернел, потом испарился.
Тот год побил все рекорды. Четыре с половиной миллиона акров — почти вдвое больше, чем в две тысячи двадцатом. Триста двенадцать погибших. Страховые компании объявили форс-мажор и перестали платить. Люди, потерявшие дома, потеряли и надежду их восстановить.
Сара теперь живет в съемной квартире в Орегоне. Говорит, что дом — это просто место, где спишь. Раньше она так не думала.
Что изменилось в жизни:
Понятие «дом» стало временным. Люди покупают не навсегда, а пока не сгорит или не затопит. Страховые компании отказались страховать дома в зонах риска. Цены на недвижимость рухнули там, где раньше было элитное жилье — на побережье, в лесах, у рек.
Брокеры теперь продают не вид из окна, а высоту над уровнем моря и удаленность от лесных массивов.
— Прекрасный участок, — говорит риелтор, — сто двадцать метров над уровнем моря, до леса двадцать километров, страховка всего шесть тысяч в год.
Звучит как реклама бункера, а не дома.
---
Часть вторая. Границы растворяются (2030–2035)
Исчезающая страна
Кирибати, 2030 год.
Президент подписал документ. Его страна перестала существовать как территория — только как правительство в изгнании. Сто двадцать тысяч граждан стали первыми в мире официальными климатическими беженцами.
Австралия согласилась принять пятьдесят тысяч. Новая Зеландия — тридцать тысяч. Остальных раскидали по островам Тихого океана, как муравьев из разоренного муравейника.
На прощание старейшина племени сказал то, что потом будут повторять в документалках и школьных учебниках:
— Мы уходим не потому, что проиграли. Мы уходим, потому что океан выиграл.
Старик стоял по колено в воде — там, где раньше была его деревня. Вода была теплая и прозрачная, как в рекламе рая. Только рая больше не было.
Что изменилось в жизни:
В паспортах появилась новая графа: климатический статус. Люди из исчезнувших стран получают специальные визы. В ООН теперь есть должность — верховный комиссар по климатическим беженцам.
К две тысячи тридцать пятому таких беженцев уже пятьдесят миллионов. Они живут в лагерях, в вагончиках, в палатках, в спортзалах, в пустующих офисах. Местные их ненавидят: приехали, воду пьют, работу отнимают.
Беженцы молчат. Им нечего сказать. Они просто хотели жить.
---
Зима, которой нет
Москва, 2032 год.
Первого января на улице плюс четыре. Идет дождь. Не мокрый снег, не изморозь, а самый настоящий дождь — как в октябре.
Бабушка смотрит в окно и молчит. Она уже не ворчит.
— В моем детстве, — говорит она наконец, — мы лепили снеговиков. На Новый год всегда был снег. Всегда.
Она не права. Случались и оттепели, и дожди. Но раньше это было событием. Теперь это просто погода.
Лыжные базы закрываются одна за другой. На дверях таблички: «Нет снега». Вместо лыж сдают в прокат велосипеды. В декабре.
В парках цветут подснежники. В январе.
Что изменилось в жизни:
Раньше мы удивлялись погоде. Теперь мы удивляемся, когда она совпадает с календарем. Декабрь перестал быть декабрем. Июль перестал быть июлем. Сезоны стерлись, остались только «относительно комфортно» и «невозможно выйти».
В соцсетях появился новый мем: «Помнишь, как раньше говорили „время года“?».
Никто не смеется.
---
Хлеб из Сибири
Красноярск, 2034 год.
Комбайны убирают пшеницу в октябре. Еще двадцать лет назад здесь рисковали: заморозки могли ударить в сентябре, и тогда прощай урожай. Теперь — благодать.
Сибирь дает тридцать процентов всего российского зерна. Агрохолдинги скупают землю тысячами гектаров. Цена на чернозем выросла в пять раз за десять лет. Местные, кто успел продать в две тысячи двадцатом, теперь живут в Сочи и шлют фотки с моря. Кто не успел — живут в Сочи и снимают углы, потому что продали слишком поздно.
Фермер Иван стоит у поля, щурится на солнце.
— Земля теперь родит как на юге, — говорит он. — Только вот...
Он показывает на дорогу. Дорога похожа на стиральную доску: волны, ямы, трещины. Вечная мерзлота тает, асфальт проваливается. Зерно вывозить не по чем.
— Весной вообще никуда не денешься, — продолжает Иван. — Грязь по колено. Техника вязнет. Ждем морозов, чтобы грунт схватило.
Морозы теперь приходят в декабре. Раньше приходили в октябре.
Что изменилось в жизни:
В Сибири теперь два сезона. Грязно — когда грунт плывет, и техника тонет. И морозно — когда можно ездить, строить, работать.
Дороги ремонтируют каждый год, и каждый год они проваливаются. Строить дома стало сложно: грунт нестабильный, фундамент плывет. Норильск постепенно превращается в город на колесах — буквально. Дома проседают неравномерно, одни углы выше, другие ниже. Жить в таких страшно, но жить больше негде.
---
Часть третья. Новая реальность (2035–2040)
Большой исход
Дакка, Бангладеш, 2036 год.
Вокзал похож на военный лагерь. Тысячи людей с вещами, детьми, стариками ждут поездов на север. Каждый день уходит десять составов. Каждый день приходит пятнадцать тысяч новых беженцев.
Камилла, двадцать восемь лет, держит за руку двоих детей. Младший плачет, старший смотрит в никуда.
— Вода пришла в нашу деревню три месяца назад, — говорит она. — Соленая. Рис погиб. Питьевой воды нет. Мы идем в Индию, говорят, там есть лагеря.
Индия закрыла границы. Но людей это не останавливает. Они идут через реки, через джунгли, через минные поля. Потому что сзади — океан, который забирает землю. Сантиметр за сантиметром. Метр за метром. Деревню за деревней.
Что изменилось в жизни:
Бангладеш не потеряла территорию — земля никуда не делась. Но вода в реках стала соленой. Океан подступил не снаружи, а снизу — просочился в грунтовые воды, отравил скважины, убил рис. Люди уходят не потому, что их дома затопило. Они уходят, потому что нечего пить и нечего есть.
Соседние страны строят стены. Но стены не спасают от голода. Не спасают от жажды. Не спасают от людей, которые лезут через стены, потому что выбора нет.
---
Города под водой
Венеция, 2038 год.
Первые этажи теперь затапливает при каждом большом приливе. Люди проложили по улицам деревянные настилы — по ним можно пройти, пока вода не поднялась выше колена. В каждом доме на первом этаже пустота: мебель вывезли, полы сгнили, живут только на втором и выше.
Джузеппе, шестьдесят лет, ресторатор.
— Раньше туристы платили пятьдесят евро за ужин с видом на канал, — рассказывает он. — Теперь платят сто евро за ужин в канале. Вода поднялась, мы поставили столы прямо на платформы. Это новый аттракцион — ужин по пояс в воде!
Он смеется. В глазах тоска.
Его дом продан. Он живет на третьем этаже гостиницы. Своей квартиры больше нет — там теперь плавают рыбы. Джузеппе говорит, что рыбы красивые, разноцветные, как в аквариуме.
— Наверное, я должен радоваться, — говорит он. — Теперь у меня вид на море из окна. Раньше был вид на соседний дом.
Что изменилось в жизни:
Понятие «первый этаж» исчезло из словаря прибрежных городов. Жилье начинается с третьего. Цены на недвижимость считают по метрам над уровнем моря. Район плюс пять метров — элитный. Район плюс один метр — трущобы.
Агенты по недвижимости теперь возят с собой лазерный дальномер и нивелир. Сначала замеряют высоту, потом показывают квартиру.
— Прекрасный вид, — говорят они. — И безопасно: почти шесть метров над уровнем. На ваш век хватит.
---
Битва за последнюю каплю
Лас-Вегас, 2039 год.
Отель «Белладжио» не работает. Фонтаны засохли. Вода теперь стоит дороже номеров.
Город выживает на опреснительных установках. Сто долларов за тысячу литров. Для сравнения: бензин — восемь долларов за галлон. Вода дороже бензина. В пустыне. Где без воды не прожить и дня.
Бездомные собирают воду из кондиционеров. Капля за каплей. За день можно набрать литр, если повезет. Если не повезет — пол-литра. Если совсем не повезет — кондиционер сломается, и тогда все.
Мэр выступает по телевизору:
— Мы переживем. Мы всегда переживали. Лас-Вегас — это город, построенный на песке. Буквально.
Он улыбается. Зубы белые, идеальные. Наверное, у него есть своя опреснительная установка.
Что изменилось в жизни:
В пустынных городах вода дороже еды. Люди моются раз в три дня. Питьевую воду продают в канистрах, как бензин. Воровство воды — самое тяжкое преступление после убийства.
В тюрьмах теперь отдельные камеры для водных воров. Им дают пожизненное. Потому что украсть воду — значит убить. Медленно, но гарантированно.
---
Часть четвертая. Мир после (2040–2045)
Новый Север
Тромсё, Норвегия, 2042 год.
Город за полярным кругом стал курортом. Летом плюс двадцать пять, зимой минус пять — раньше было минус двадцать. Сюда едут все, кто бежал от жары.
Население выросло в пять раз за пятнадцать лет. Цены на жилье — как в Лондоне две тысячи двадцатого. Строят небоскребы, потому что земли мало, а желающих много. Краны торчат отовсюду, как грибы после дождя.
Ларс, коренной норвежец, сидит в баре и смотрит на туристов.
— Раньше мы ездили на юг греться, — говорит он. — Теперь юг едет к нам охлаждаться. Мир перевернулся.
Он пьет пиво и молчит. Потом добавляет:
— Земля, которую мой дед купил за копейки, теперь стоит миллионы. Я мог бы продать и уехать куда угодно. Но куда ехать? Везде либо жара, либо пожары, либо вода.
Что изменилось в жизни:
Север стал новым югом. Скандинавия, Канада, Сибирь — теперь элитные направления. Люди покупают землю впрок, потому что через десять лет здесь будет новая Ривьера.
Коренные народы севера стали миллионерами. Их земли выросли в цене в пятьдесят раз. Они продают участки, покупают квартиры в городах и не знают, что делать с деньгами.
— Я никогда не думал, — говорит один старик из саамов, — что снег может стать золотом. Но снега больше нет, а золото осталось.
---
Еда из пробирки
Берлин, 2043 год.
Супермаркет «Edeka». Полка с мясом занимает один метр. Полка с растительным белком — двадцать метров.
Штеффен, тридцать пять лет, берет упаковку «Schnitzel 2.0».
— Я не ел настоящее мясо пять лет, — говорит он. — Слишком дорого. Это, — он показывает на упаковку, — в пять раз дешевле и, говорят, полезнее.
Настоящая говядина стоит восемьдесят евро за килограмм. Свинина — шестьдесят. Курица — сорок. Люди едят мясо раз в неделю, по праздникам. На Рождество. На дни рождения. На свадьбах.
Штеффен говорит, что уже не помнит вкуса настоящего мяса. Говорит, что пробирочное почти не отличается. Говорит, что скоро вообще забудут, какое оно, настоящее.
— Это как с фотоаппаратами, — философствует он. — Раньше все снимали на пленку, потом перешли на цифру. Теперь пленку никто не помнит. Так и с мясом.
Врачи говорят, что у детей, выросших на лабораторной еде, иногда бывает странная аллергия. На что — не могут понять. Может, на само понятие «натуральное». А может, просто организм не верит еде, которая выросла в чане.
Что изменилось в жизни:
Лабораторная еда стала нормой. Рестораны с настоящей едой — элитные заведения для богатых. Обычные люди едят то, что выращено в чанах. На вкус — как настоящее. На запах — как настоящее. Но внутри — пустота.
---
Последний лёд
Шпицберген, 2045 год.
Последний крупный айсберг в Арктике откололся и поплыл на юг. Ученые на полярной станции вышли провожать его взглядами. Стояли молча, как на похоронах.
Анна, гляциолог, сорок лет. Она приехала сюда в две тысячи двадцать пятом писать диссертацию про то, как быстро тает лед. Теперь она пишет некролог.
— Мы думали, у нас есть сто лет, — говорит она. — Оказалось — двадцать. Мы просто не успели испугаться.
Она обводит рукой открытую воду. Вода синяя, спокойная, теплая.
— Теперь это океан. Обычный океан. Теплый.
Ее работа изменилась. Раньше она изучала лед. Теперь она изучает, как быстро он исчезает. Снимает показания, записывает цифры, строит графики. Графики показывают одно: лед уходит. Не тает, а именно уходит, как будто его кто-то забирает.
Что изменилось в жизни:
Арктика стала судоходной круглый год. Новые торговые пути, новые порты, новые конфликты. Россия, США, Китай делят шельф. Военные базы строятся там, где раньше были только белые медведи.
Медведи ушли на север. Люди пришли.
— Интересно, — говорит Анна, — куда пойдут медведи, когда север кончится? Когда дальше будет только вода?
Никто не отвечает.
---
Письмо в 2045-й
Сайт, тридцать пять лет, программист. Переехал из Барселоны в Осло в две тысячи тридцать восьмом.
«Дорогой дневник.
Сегодня первое января две тысячи сорок пятого. За окном минус два, дождь со снегом. Идеальная погода, честно говоря. В Барселоне сегодня плюс тридцать восемь. В январе.
Мне тридцать пять, а чувствую себя на пятьдесят. Потому что каждые пять лет мир меняется так, как раньше менялся за пятьдесят.
Я помню, как в детстве, в двадцатых, люди спорили, есть ли глобальное потепление. В интернете, на кухнях, в новостях. Одни кричали, что это заговор. Другие — что конец света. Третьи — что ничего не происходит, просто циклы.
Теперь не спорят. Теперь спорят, где брать воду и куда бежать от пожаров.
Мы потеряли:
Три страны. Кирибати, Тувалу, часть Мальдив. Официально исчезли с карты. Не в войне, не в катастрофе — просто ушли под воду, как будто их никогда и не было.
Двести миллионов домов. Ушли под воду или сгорели. Люди, которые в них жили, теперь живут в палатках, вагончиках, спортзалах. Или не живут вообще.
Никто не знает, сколько людей погибло. В ООН сказали: „Мы перестали считать, потому что это уже не имеет смысла“. Впервые в истории человечество перестало считать мертвых.
Мы нашли:
Новые земли на севере. Там, где раньше была вечная мерзлота, теперь чернозем. Там, где раньше были льды, теперь порты. Там, где раньше были только олени, теперь города.
Новые способы жить без нефти. Солнце, ветер, вода. Мы научились обходиться. Оказывается, можно.
Новое понимание. Что мы все в одной лодке. И лодка эта — планета. И если в лодке дыра, то тонут все. Независимо от паспорта, денег, веры.
Так что, внуки, если спросите, каким был мир, когда я был молодым... Я скажу: он был красивым. Очень красивым. Море было синим, снег белым, лето жарким, зима холодной. Деревья цвели весной, а осенью желтели.
Мы этого не замечали. Мы думали, так будет всегда. Мы заметили только тогда, когда начали терять.
Берегите то, что осталось».