Изьва
Подробные сведения о населении Ижмы относятся к 1679 году. Тогда в Ижемской слободке имелось 5 дворов церковнослужителей, пятьдесят два крестьянских и шесть нищих дворов. Ижемцы носили следующие фамилии: Сметанин, Филиппов, Истомин, Хозяинов, Терентьев, Кучкасов, Канев, Анофриев, Вокуев, Дуркин, Витязев, Артемьев, Родионов, Беляев, Загибалов, Пигалин, Поздеев, Нечаев, Кучеев и другие. Большинство населения составляли коми, но жили здесь и представители иных народов. Так русскими по происхождению были Константин Маркович и его племянник Федот Петрович Рочевы, получившие свою фамилию от местных коми жителей: «Рочев» - «русский». Герасим Ананьевич Чупров с сыновьями Кириллом и Проней (Прокопием) переселился в Ижму из Усть-Цильмы в середине 17 века. С Пинеги в Ижму пришел крестьянин Пантелей Иванович - его фамилия не указана, из Пустозерска - Тимофей Матвеевич Кожевин и Лука Афанасьевич Голубков («И тогда уже был Леня Голубков – ха-ха»). В слободке поселилось и несколько ненцев новокрещённые самоядины. ещё десять крестьянских дворов запустели во время голода 1655, 1661- 1662 и 1678 – 1679 годов, вызванного сильными неурожаями, от которых пострадал весь Север России.
Земледелие из-за сурового климата развивалось слабо. Земский целовальник Ижемской и Усть-Цилемской слободок Г. Терентьев в челобитной 1661 года в Москву писал: «У нас сирот твоих хлеб не родитца и погибаем хлебною нуждою, питаемся борщем с травою и рыбою. Многие жители слободки бежали в сибирские городы от великия хлебныя скудости. В том же году он жаловался на пустозерских воевод, что они в начале каждого лета приезжали в Ижемскую и Усть-Цилемскую слободки, с собой они привозили по 20 стрельцов. С приездом их начинался форменный грабеж населения. Воевода Федор Неелов со своими стрельцами съел за лето 17 быков и коров и 25 баранов. Кроме того, Неелов взял бесплатно 18 ведер казенного вина и тем самым оставил кружечные дворы без продажного питья. Из Москвы затребовали объяснения от воеводы и под угрозой опалы и казни обязали уплатить за каждое ведро по 4 рубля. Одновременно ему было категорически запрещёно взимание кормов и точно определено количество подвод и гребцов при воеводских разъездах. Из книги Н.К. Хатанзейского: «ИЖМА» 2020 год.
У Митрофана
Дома в селе были в основном одноэтажные, стояли как грибочки. Старых домов не было видно. Видать после пожаров отстроились. Или это «новый район» как сказали бы в ее время. Высились два двухэтажных дома, как шкатулочки, выделяясь белизной нового сруба – наверно не более, чем пару лет, может пять лет назад выстроенные. Шел дым из труб, значит уже жилые. Деревьев не было и широкие просторы реки и заречных заливных лугов просматривались далеко (но совсем не так далеко, как в ее время). За рекой домов или деревень не было видно. Только далеко, выше и ниже по течению реки, за вековыми лиственницами по ниточкам дымов из труб еле угадывалось что-то вроде селений. Но все было укрыто снегом, и правда, как снежным одеялом.
Улица была широкой. По ней проезжали то лошадиные повозки, запряженные в сани, то «пролетали» оленьи упряжки, поднимая снежный вихрь из-под копыт оленей, с залихватски сидевшими на нартах ездоками. После венчания молодых народ расходился из церкви группками чинно, спокойно. Свадебный поезд, скорее аргыш, умчался в Сизя Ыб и был виден уже в отдалении.
Алина прошлась до конца улицы и повернула назад. У попавшейся навстречу молодой женщины спросила, где живет Агафья - дочка деда Митрофана мойдыся. Женщина сказала, что Агафья живет недалеко от церкви, но она часто приходит к отцу, дом которого совсем недалеко, тут вот - через пару домов отсюда. Алина и пошла к дому Митрофана.
Дом был одноэтажный с мезонином. На первом этаже было две комнаты. Мезонин использовался, как жилая комната, только летом.
Зашла в дом, поздоровалась. Услышав ее голос, дед Митрук откликнулся с печки:
- Здравствуй, милая (мадаэ). Заходи, раздевайся, проходи к столу. Мои тай ушли в церковь, а потом пойдут в гости, а я вот грею свои старые кости на печке. Наверно, погода будет меняться, вот и «ломит» меня. Как живешь? С брачующимися приехала? Мне так и думалось, что приедешь. Только не знал, зайдешь ли навестить старика.
Как всегда, старик говорил много, не давая вставить слово в свой монолог. Алина разделась и прошла к столу. В это время дед, кряхтя уже ставил самовар и угощенья на стол. Он был человек «старого закала» и, как и другие ижемцы любил принимать и угощать гостей, да и сам, в свою очередь, любил угощения, полагая в том свое благополучие, и «видел уважение к своей личности во всяком поклоне стороннего человека», – если сказать словами Максимова С.В.
- А чего в Сизя Ыб не поехала? Там же главное веселье будет.
- Митрофан, ты человек зоркий душой, пытливый, хочу с тобой посоветоваться, как мне дальше быть.
- Ну я не священник, ты же к нему приехала каяться, ведь так? – прищурился дед.
- Прав ты, как всегда, но не удалось мне с ним поговорить, а теперь думаю, стоит ли каяться, если даже не помню в чем.
- Поверишь ли, но я сам думал о твоей жизни. И вот, что надумал. Надо тебя выдать замуж за какого-нибудь вдовца, сказавши, что ты бедная чилимдинка (усть-цилемка) или идти в работницы – стать помощницей в трудных черновых работах к кому-нибудь, раз у Устиньи не живется. В семьях, где много детей, берут в помощницы самоедок и бедных усть-цилемок за пропитание, ведь недавно был страшный голод, много людей поумирало, никто и не будет удивляться. А может и правда у тебя вся семья вымерла, вот у тебя и память отшибло от горя («Ага «кукуха» поехала», – закончила за него Алина).
Ни один из вариантов Алине не нравился, хотя она сама понимала, что в этом времени только эти варианты и остаются ей, как женщине, ведь никакой другой работы нет, только и остается устроиться работницей в какую-нибудь семью.
- Может уехать куда-нибудь – вслух подумала она.
- И уехать можно, если силы есть, – сказал дед. - Люди ездят на Никольскую ярмарку, за солью к Камню, за Камень опять же промысловики ходят. Отчаянные даже до Катай озера (до Байкала) ходят. Вон сосед Стефан («Не Степко, не Стефко – уважаемый человек, однако», – улыбнулась про себя Алина) жену привез из Чердыни. Он туда со товарищами (товар ищи) возит мясо, шкуры, точильный камень, рыбу, а оттуда привозит хлеб, соль, пеньку, закамское серебро. Вот и приглянул себе дочку купца, у которого серебро закупал. Ты не смотри, что мы далеко, на краю мира. Только все эти пути посильны мужикам. Зимой на дорогу уходит 5-6 седмиц, погода может быть всякой: пурга несколько дней, трескучие морозы могут застать в пути, если Кöрэ чунь (Карачун) залютует. Едут то только зимой по замершим болотам. Женщины могут только в монастырь пойти или поехать с кем-то на богомолье, паломники в Дивеево ходят, даже в Казань и Великий Устюг. Там Иоанно-Предтеченский монастырь был мужским, но был обращен в женский. В монастыре, говорят, есть больница и богадельня для старушек, странноприимный дом для приходящих издалека богомольцев, своя хлебопекарня. Обитательницы монастыря занимаются золотошвейным и белошвейным ремеслами.
- На богомолье наверно весной или летом идут? – спросила Алина, раздумывая над этим вариантом.
- Конечно, в морозы же не сподручно и опасно.
- Я вернусь пока к Устинье, – сказала Алина. Все же это был самый лучший вариант. Она уже побывала работницей в относительно небольшой, по здешним меркам, семье Федора. Видела жизнь большой семьи у Агриппины, где не присядешь ни на минуту и будешь валиться с ног от усталости к концу дня. Так что «от добра добро не ищут», а там видно будет.
- Если кто будет спрашивать про меня, скажи им, Митро, что я с самоедами из Пустозера приехала, ты же сумеешь любого убедить. И я так буду говорить, вроде как память частями ко мне возвращается, попросила Алина.
На том и порешили. Вскоре пришла дочь с мужем и с пацанятами. Алина думала, что это внуки Митрофана, оказалось, что это были уже его правнуки, которые прибежали, чтобы очередную быль-небыль у деда послушать.
Дочь и зять у деда были относительно высокими и статными. Зятя звали Ефимий, дочь – Агафья. Ефим был родом из Ласты. После венчания дочка с зятем уехали туда, но после смерти жены Митрофана – матери Агафьи - перебрались в Изьву. Здесь построили дом. Митрофан так и не женился, и теперь дочка с зятем жили на два дома – и у себя, и в родительском доме. Во-первых, потому что семья разрослась и в их доме стало тесно. У них в доме жили два их старших женатых сына с детьми, которые в свою очередь строили дом для себя и своих сыновей; а во-вторых Митрофан все чаще жаловался на здоровье и ему физически уже тяжело было вести хозяйство. Кроме сыновей у Ефима с Агафьей было ещё пять дочерей. Две дочери были замужем и жили в других селах, две дочери были на выданье, а пятая была ещё подростком. Алину все уже знали из рассказов Митрофана и вопросов не задавали.
Правнуков Митрофана звали Антошка и Тимошка. До ужина они играли во внутренней комнате с дедом в «шег». Эта игра была любимой в те годы, фигурками в той игре были суставные косточки оленей.
Алина услышала их разговор на повышенных тонах:
- Дед, ты раненный олень!
- Почему это?
- Он не раненный олень.
- А кто?
- Он просто олень.
- Тише, сорванцы, ишь разошлись, – Агафья прервала их крики. Дальше они играли уже тише. Алина улыбнулась – в ее время этот разговор имел бы совсем иную окраску.
Ефим возился во дворе, чистил дорожку от снега, кормил оленей и коня деда, занес дрова в дом и в баню, натаскал воды.
Агафья готовила ужин. За разговором Алина не заметила, как Агафья раскинула «скатерть-самобранку». Очень скоро стол был уставлен едой: тут и малосольная семга крупными кусками, рядом семужная икра в утятнице. Утятницы и другая деревянная посуда была без всяких дополнительных узоров: сама форма, красивая текстура древесины не нуждалась в украшениях. В серебряной и медной посуде было угощенье: белая вареная рыба горой высилась в центре стола, красивые круглые ломтики вареного оленьего языка, вяленая оленина, мед, ягоды, айсбергом лежал творог, белела сметана; тарелки с баранками, с шаньгами, с кедровыми орехами-меледой да всего не перечислить – гость в доме, мечи все на стол – главный закон ижемцев (был) – в ее время такие столы могли накрывать только в очень большие праздники.
Агафья позвала всех к столу. Дед и Ефим сели во главе стола, по правую руку от отца сели мальчики. Агафья и Алина сидели в конце стола, по обе стороны от пузатого самовара. Агафья только успевала наливать чай.
После ужина Алина и Агафья болтали о том, о сем. Агафья расспрашивала про Устинью, про ее соседей, про похороны Агриппины.
После ужина Антошка и Тимошка стали приставать к деду с просьбой рассказать что-нибудь: небыль или занятный случай из его жизни, или из жизни тех, кого знал Митрофан.
- Ну слушайте, – сказал он, когда все трое забрались на полати.
- Сегодня расскажу небылицу про ярана.
Один яран пропил свое оленье стадо ижемцу и стал работать на него как приказчик. Пришла зима и пригнал теперь уже не свое стадо к деревне, в беломошый лес. Остановился на постой к этому ижемцу. Тот его встретил, облобызал всех его детей. Яран с семьей жил у ижемца, ели, пили «от пуза». Ижемец не скупился, каждый день наливал ярану вина. В последние дни перед отъездом перестал наливать вино, чтоб яран трезвым доехал до стойбища. Когда яран приехал в тундру, всем стал рассказывать, какой у него хозяин плохой, даже вина не наливал.
До ижемца дошли его слова. На следующий год, этот же яран опять остановился на постой к этому ижемцу. Тот его встретил, облобызал всех его детей. Яран с семьей жил у ижемца, ели, пили «от пуза». Ижемец в этот раз вина ярану не наливал. Зато в последние дни перед отъездом напоил его «до упаду». Пришло время уезжать. Жена ярана еле-еле усадила его на нарты. Тот свалился на нартах, едет лежа и говорит: «Хороший хозяин, каждый день до упаду меня поил вином».
- ещё расскажи, ещё расскажи – продолжали приставать пацаны.
- Ну слушайте, ещё одну историю расскажу про хитрого ярана и спать.
Хитрый яран приехал в деревню зимовать. Привез много добытых в тундре шкурок песцов, лисиц и даже росомахи. Решил продать их. Пошел к богатому человеку и говорит:
- Купи шкурки зверей. Оченьно хорошие, жена работала, хорошо работала, хорошо выделала.
Богач сказал, что денег нет, недавно много скупил, а на ярмарку ещё не ездил, не продал ещё купленное.
- Ну хоть пару шкурок купи, на шапку жене или красавице-дочке, – стал уговаривать его хитрый яран.
- Ладно, куплю, но пока только одну шкурку песца. Потом, после того как съезжу на ярмарку и приеду, приходи снова. Сказал и пошел за деньгами в кум (кладовую) – в другой комнате. Пока богач ходил за деньгами, хитрый яран засунул одну шкурку песца внутрь другой шкурки. Пришел богатый человек, отдал деньги за одну шкурку.
Вышел хитрый яран, сел на нарты и говорит жене:
- Какой я хитрый, однако, богатый ни за что не хотел купить две шкуры песца, а я засунул одну шкурку песца внутрь другой шкурки,и он купил, однако.
Пацаны захохотали (маркетинговый ход: «Две вещи по цене одной!» - оказывается давно был придуман).
- Расскажи про росомаху, расскажи. Но дед не стал рассказывать и сказал, что пора спать, если завтра будут вести себя хорошо, то расскажет.
Всю ночь шел снег. Снег лег тонким ещё слоем, наверняка к обеду растает. На ветках кустов лежал, на крышах строений и на траве. С верхних веток, вернее с верхних листьев снег уже падал, обдуваемый тихим, еле ощутимым ветерком. На голых ветках деревьев снега не было. В пасмурном небе угадывалось солнце. Налетело снежное облако и добавило ещё чуточку снега, а потом убежало и выглянуло солнышко.
Зима постепенно вступала в свои права. Становилось все холоднее. На посеребренных инеем ветках тренькали синички. Снег укрыл землю ажурным белым покрывалом, но был ещё совсем не глубокий. Но скоро снег уже плотным одеялом укрыл землю. Снег продолжал идти, вперемежку с поземкой. Зима – тетка злая, может и свою подругу с косой отправить по нашу душу. Падающий снег накрывал и белым мраком одевал землю. Наступали длинные зимние сумерки. Было пасмурно из-за плотных, низко нависающих облаков.
Вдруг снеговая белая туча, огромная, на все небо, обтянула весь горизонт и последний свет красной, погорелой вечерней зари быстро задернула густою пеленою. Настала ночь. Мела позёмка. Ветер словно летел над рекой по поверхности снежного наста, затем заворачивал к домам и, злясь на созданные людьми препятствия, резко заметал дорожки и дома, завывая в дымоходах.
Наконец, стало понемногу затухать волнение снежного океана. Утих буйный ветер, улеглись снега. Окрестности представляли вид бурного, внезапно оледеневшего, моря …
Утром выкатилось солнце на ясный небосклон; заиграли его лучи на волнистых снегах. И вот уже небо блестит безоблачной синевой. Природа преобразилась, стала изумительной, особенно радостной после прошедшей бури. В высоком морозном небе сияло солнце, отбрасывая от себя отсвет ещё двух солнц – «гало». Замерзшие на оконных стеклах ледяные узоры – снежные елочки, кресты и пальмы – окрасились в розовый нежный цвет утренней зари. Снег искрился множеством самоцветов под ногами. Ясное звенящее сверкающее утро … Снег, ночью укрывший землю, и ещё не изборожденный следами людей, животных и полозьев, лежал ровной постелью. В воздухе стоял прозрачный морозный блеск.
За ночь зима наколдовала толстые перины снега, высыпав из одного рукава снег, из другого иней. Временами голос у Зимы был молодой и звонкий, когда холодное солнышко выглядывало на некоторое время из-за снежных туч. Несмотря на короткий день и морозный воздух жизнь природы не был мертвым, а был наполнен внутренним светом и звучанием: снег стал скрипеть и хрустеть под ногами прохожих, птички попискивая перелетали от дома к дому в поисках пропитания; лаяли собаки, завидев людей, у которых морозец пощипывал нос; не частые подводы поскрипывая ехали по своим делам. Но тут же голос становился натруженным и хриплым, как только солнце скрывалось в снежной поземке.
По народным поверьям от того, насколько много будет морозных дней, сколько снега будет на полях и лугах зависит каким будет будущий урожай, много снега – будут полноводными реки, и там будет много рыбы. В ночь на Богоявленье (Крещёнье) надо смотреть на небо – ясное небо, усеянное большим количеством звезд, означает, что летом будет много грибов.
Утром Ефим переделал всю ту же работу, что и вечером: возился во дворе, чистил дорожку от снега от калитки до дома и от дома до бани (кстати бани строили довольно-таки далеко, боясь пожаров), кормил оленей и коня деда, занес дрова в дом, натаскал воды. Затем запряг оленью упряжку, чтобы отвезти Алину. Агафья сложила целую гору гостинцев в корзину. Алина попыталась отказаться, но разве это возможно, тем более что Агафья привела «железный» аргумент, что это не только ей, но и для Устиньи, помощь которой может понадобиться в любой момент, и такой, что никаким добром не оплатить.
Алина со всеми тепло попрощалась, и они поехали. Дед даже немного картинно провел рукой по глазам, смахивая воображаемую пушинку.
Снова начался снегопад. Снег продолжал идти, вперемежку с поземкой и не располагал к разговору в дороге. Когда приехали, Ефим помог занести увесистую корзину гостинцев и сказал, что займется чисткой снега. За почти что сутки его намело порядочно. Алина затопила печь, поставила самовар, разобрала корзину с продуктами.
Ефим почистил снег, принес воды с реки, занес дрова и в дом, и в баню, поправил полок в бане – не надо было просить, сам все примечал, что надо сделать. Когда зашел в дом, спросил Алину: где и что ещё надо починить. Алина и так уже была благодарна за проделанную им работу и ответила, что все, что требовалось сделать - он и так уже все переделал.
Алина накрыла на стол, конечно, такого богатого стола не получилось, за каким ее угощали, и половина продуктов была из тех гостинцев, что ей дали с собой, но для человека с дороги было вполне достойно.
Пока пили чай (у Алины зять, выросший в городе, хотя и был по крови частично ижемцем, всегда удивлялся, когда Алина говорила: «Пойдем пить чай», а при этом накрывала стол как для обеда), Алина расспрашивала, а Ефим охотно рассказывал о своей семье, о житие-бытие. Он с малолетства был охотником, но потом его дядю с сыном задрали волки в тундре, когда Ефиму было немногим за тридцать лет. У дяди было небольшое стадо оленей. Кроме сына, с которым они погибли, у него остались две дочки постарше и три малолетних сына. Тогда тетя, сестра отца, спросила Ефима возьмет ли тот стадо, с тем, что когда вырастут ее сыновья, то Ефим вернет им то же количество оленей. Кроме того, будет по нескольку оленей в год давать им на пропитание. А на сколько тот сумеет приумножить стадо это уже ее не касается. Ефим и подумал, что это судьба и придется ему учиться стать оленщиком.
Когда подросли сыновья дяди, он честно выполнил договор и определил им столько оленей, сколько ему дала тетя. Тем не менее, они продолжили все вместе ходить в тундру единым стадом оленей. Когда и его сыновья подросли, то тоже стали оленщиками. Молодые разделили стадо на пятерых и теперь у каждого уже было свое стадо оленей. Но они продолжали ходить в тундру вместе. Они организовали круглосуточную охрану стад и определили новые маршруты движения. Да и по весне путь на север, к морю начинали позже, чем яраны: не по снегу, а по сохранившейся траве. Поэтому олени приходили к побережью уже несколько отъевшимися, с толстой сальной прослойкой под кожей, в которой личинки овода почти не выводились. Все это повышало ценность шкур.
Ефим бы тоже продолжал ходить в тундру, но покалечился лет пять назад, когда гоняли волков от стада оленей и вынужден теперь жить в селе. Тогда был большой мор оленей, какая-то болезнь появилась ниоткуда, отчего копыта оленей гнили, они не могли двигаться, и их легко задирали волки. При этом волки настолько обнаглели, что валили оленя, съедали только язык и валили другого оленя, которые становились легкой добычей для них. Вот и развелось их очень много. Пришлось круглосуточно не только объезжать стадо, но и круглосуточно дежурить в чуме, чтобы волки не наведались к людям, которые валились с ног от усталости, хотя и без этого жизнь в тундре не легкая.
Теперь сыновья там без него справляются, пока же он руководит строительством дома для них здесь, в смысле в Изьве.
- Почему стадо разделили на пятерых? Ведь три племянника, плюс два его сына и он-хозяин стада это получается шесть человек – спросила Алина.
- Ну тогда уж надо было бы разделить на всех: взять в расчет и покойного дядю и его старшего сына, а потом взять в расчет ещё и жен, и дочек и от стада бы ничего не осталось, – засмеялся Ефим – поделили только на мужиков, на тех, кто ходит в тундру.
Ндаа, у них своя математика, лучше не вникать – подумала Алина. Хорошо, что Ефим не обратил внимания на ее способности считать, опять чуть не прокололась, лишь бы потом не задумался об этом – поругала она себя мысленно. Тогда же обучали только мальчиков в основном. Хотя считать наверно умели все, особенно деньги.
Алина спросила, почему Митрофан живет то здесь в Пурга яге, как он сказал тут его дом, и в Изьве тоже у него дом. На что Ефим ответил, что здесь дом – это дом его тещи и тестя – бабушки и дедушки Агафьи. Митрофан здесь любит жить летом, говорит, что здесь тише и просторнее («Ага, пожил бы он в городе – хи-хи»). Да и присмотреть надо за домом, подлатать, починить, если где-то понадобится – дом без хозяйского внимания, без его духа быстрее стареет и разрушается. Агафья не продает этот дом, потому что надеется, что дом пригодится одному из детей или внуков, дом то ещё крепкий. Даа, умели предки строить деревянные дома «на века», не то, что в ее время, кирпичные идут трещинами через пару-тройку десятилетий, а некоторые дома приходят в унылый вид и через несколько лет.
Она поблагодарила Ефима за то, что тот помог по хозяйству и Ефим уехал.
Продолжение следует...
Первую часть книги полностью можно скачать и прочитать на сайте Литрес:
litres.ru