Хотя юридическое равенство между мужчинами и женщинами закреплено в законодательстве большинства стран, фактическое разделение труда сохраняется. Законы обеспечивают формальные права и свободы — равный доступ к образованию, возможность занимать должности и получать профессиональное развитие. Однако они не регулируют распределение домашних обязанностей и репродуктивного труда, что формирует устойчивые структурные различия между полами. Елена Гапова, профессор кафедры социологии Университета Западного Мичигана, ранее — директор Центра гендерных исследований Европейского гуманитарного университета в Минске, о том, как историческое разделение труда, экономика заботы и устройство капитализма воспроизводят гендерный разрыв. Исторические корни гендерного разделения труда Гендерное разделение труда - это исторически самое первое социальное разделение. Мужчины и женщиы выполняют разные функции в репродукции: мужчины не могут вынашивать, рожать и вскармливать детей, и вокруг этого репродуктивного разделения впоследствии выстраивалось общественное устройство. Сообщество должно выжить и воспроизвестись, и в условиях высокой младенческой смертности, дефицита пищи вследствие примитивных орудий труда, климатических и природных особенностей такая специализация была своего рода необходимостью. Одна часть коллектива была сосредоточена на репродуктивной работе, которая включает в себя множество задач, другая — на обеспечении ресурсов и защите. Очевидно, всю историю человечества можно было бы написать как историю изменения режимов репродукции и, соответственно, выстраивания вокруг этого режима соответствующего разделения труда и его институционализации. Например, гарвардский антрополог О. Уилсон пишет в своем фундаментальном труде «Социобиология» (1975), что такое вынужденное разделение труда стало основанием для формирования в процессе эволюции и различных поведенческих характеристик. Мужчины сформировались как в целом более агрессивные, а женщины как более «заботливые» — это требовалось для выживания сообщества — хотя понятно, что не все люди соответствуют такому разделению и эти характеристики могут меняться. Конечно, женщины всегда участвовали и в производительном труде, однако степень и характер этого вовлечения были различны. Они зависели от тех технологий, которые существовали при различных способах производства, а также были связаны с классовым разделением. Женщины «рабочего класса» сочетали репродуктивный и производительный труд (либо даже отказывались от последнего), в то время как женщины из привилегированных слоев могли быть исключены из труда вне семьи. Таким образом, гендерная стратификация исторически переплеталась с классовой и расовой или этнической, в зависимости от конкретного социального контекста. Экономика неравенства: почему женский труд оплачивается ниже Разрыв в оплате труда между мужчинами и женщинами существует во всех обществах: женщины как группа в целом зарабатывают меньше. Сейчас эта дельта сократилась она составляет от 25 до 30% — но не исчезла, и полностью убрать ее не удается. Принято считать, что это происходит по двум основным причины. Во-первых, мужчины и женщины в значительной степени заняты разными видами труда, при этом то, что делают женщины, обычно оплачивается ниже. Почему это так — большой вопрос, и он связан прежде всего с тем, сколько вообще стоит труд и как его оплачивать. В 1945 году американские социологи Кингсли Дэвис и Уилберт Мур опубликовали статью «Некоторые принципы стратификации» (Some Principles of Stratification), где попытались объяснить разницу в оплате различных видов труда. Они полагали, что это связано с различной общественной значимостью некоторых видов деятельности, а также с тем, какие именно качества необходимо иметь для его выполнения. У них получалось, что выше оплачивается то, что важнее для общества и требует особых компетенций. Через двенадцать лет, в 1957-м, еще один американский социолог, Мелвин Тумин, опубликовал критический разбор этой теории. Он указал, что оплата труда устроена по-другому и не связана непосредственно с его общественной значимостью. В частности, высокооплачиваемые группы заинтересованы в сохранении статус-кво, в поддержании выгодного для них уровня оплаты. В контексте гендерного неравенства это означает, что мы имеем дело со сложившимся структурным механизмом: определенные виды труда исторически оплачиваются лучше, а другие — хуже. Во-вторых, говоря о причинах разницы в оплате труда, женщины меньше времени находятся в составе рабочей силы, так как вынуждены уходить из рынка труда для выполнения работы по воспроизводству, без которой человечество существовать не может. При этом та огромная работа, которая осуществляется в частной сфере, исключена из публичных экономических обменов. Ну и, конечно, существует непосредственная дискриминация, это упоминалось выше.
Деиндустриализация и новая экономика В 1980-е годы в в западном мире начался процесс деиндустриализации: промышленное производство сокращалось и перемещалось в Юго-Восточную Азию и другие регионы. В США это привело к массовому закрытию заводов в промышленных центрах — Чикаго, Детройте, Сент-Луисе, Питтсбурге. Огромные массы занятых в индустриальном производстве теряли работу, при этом — тут есть расовый момент — значительную часть этих рабочих составляли афроамериканцы, переселившиеся в на индустриальный север с сельскохозяйственного, расово сегрегированного юга. Исчезновение промышленной экономики сопровождалось развитием экономики услуг и информации. Считается, что сервисная экономика не может поддерживать массы населения в той же степени, как это делала промышленная, но в любом случае эта ситуация оказалась более благоприятной для чернокожих женщин, чем мужчин. Многие из них переместились в обслуживающий сектор, занявшись уходом за детьми, стариками, больными людьми. То есть, по сути дела, начав выполнять ту работу, которую раньше делали в семье женщины, но те к этому времени уже вышли на рынок труда. Мужчины же рабочего класса оказались не у дел в буквальном смысле: они не социализованы выполнять работу по уходу и их не будут на на нее нанимать, т.е. тут происходит дискриминация в другую сторону. В результате появилась масса безработных мужчин, особенно афроамериканцев, многие из которых оказались втянуты в теневую экономику и составили основное количество заключенных в американских тюрьмах. Этот пример демонстрирует, как сложно устроена гендерная сегрегация в сфере труда и как все со всем связано: производительный труд и репродуктивный, класс и пол, мировое разделение разделение труда. Сетевое общество и разрыв в доходах С переходом от индустриального общества к сетевому фундаментально изменилась структура доходов. Если в индустриальной экономике зарплаты в целом росли пропорционально росту производительности труда, то в 1990-е годы возник беспрецедентный разрыв: доходы топ-менеджеров крупных корпораций увеличились в сотни раз, тогда как заработная плата рядовых работников повышалась незначительно несмотря на рост производительности. Эту диспропорцию иногда объясняют «жадностью» менеджеров, но причины здесь более сложные. Они связаны с тем, как формируются прибыли, в том числе баснословные, в постиндустриальной экономике. В такой системе вознаграждение топ-менеджеров коррелирует не с объемом личного труда, а с масштабами прибыли. Параллельно с этим финансовый сектор, который оперирует перемещением и трансформацией капиталов, также генерирует огромные прибыли и потери за счет сложных финансовых операций. Мы сейчас живем в новой экономике, в которой труд в реальном секторе и в сфере заботы в определенном смысле обесценивается на фоне спекулятивных и управленческих доходов. Это также оказывает влияние на гендерное неравенство, если учесть, что отрасли с более низкой оплатой — образование, здравоохранение, социальные услуги — являются феминизированными.
Невидимый труд: домашняя работа и репродукция Ранее экономисты считали семью «непроизводящей структурой», ячейкой потребления. В новых экономических подходах репродуктивный труд или труд по поддержанию жизнедеятельности, как его иногда называют, рассматривается как работа, без которой все остальное невозможно. Она обеспечивает то, как крутится вся капиталистическая машина. Проблема заключается в том, что этот процесс протекает в частной сфере и не включен в экономические обмены. Обычно это не просто труд, а принципиально иной образ жизни и состояние сознания. Формально домашний труд измеряют по затраченному времени: еще в СССР в 1960–70-е годы замеры показывали, что женщины тратят на него значительно больше времени. Однако время — лишь формальный показатель. Появление детей меняет жизнь в принципе, становясь частью общественного порядка. Политолог Лора Бриггз начинает свою книгу All Politics is Reproductive Politics (2017) примером ожидания приема у педиатра — это труд, но он не включен во внесемейные обмены и трудно оцениваем в рамках формальной экономики. Меняется ли ситуация с новыми поколениями? Прогресс есть, но разделение труда сохраняется. Даже в семьях, где оба партнера работают, обязанности часто распределяются традиционно: один проверяет давление в шинах в машине, другая готовит обед. Эти комплементарные практики, они дополняют друг друга, глубоко встроены в жизнь и участники могут чувствовать себя в них комфортно. Но при выходе за пределы семьи эти работы будут оцениваться по-разному. Попытки законодательного регулирования работы по уходу, например, в Швеции, где оба родителя обязаны делить годовой оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком, сталкиваются с реальностью. Такое деление формально способствует равенству, но может быть неудобно членам семьи. Биологическое вскармливание доступно только одной из них. Гендерное различие в быту трансформируется в социальные иерархии за пределами семьи, оно обусловлено как культурными, так и структурными факторами. Выбор профессии (например, гуманитарные науки вместо автомеханики) формально является свободным, но формируется под влиянием социальных ожиданий, а также существующих возможностей и ограничений. Гендер — это социальный конструкт, вещь придуманная, которая одновременно является и реальностью, поскольку существует в практиках. Деконструировать эти практики сложно, и люди часто заинтересованы в сохранении привычного уклада, находя в нем удобство и стабильность. Вообще же проблема гендерного равенства возникла в индустриальную эпоху, она описывалась и решалась соответственно. При переходе к другому типу общества нужны новые идеи. Цифровая среда и кризис воспроизводства Сфера высоких технологий связана со специфическим образом жизни. Существует образ компьютерщика, который безвылазно сидит в своем офисе, ест доставленную пиццу и пьет сладкую газировку. Это, коненчо, стереотип, но в последнее время все чаще говорят про особый стиль жизни «996»: это рабочая неделя, подразумевающая 12-часовой рабочий день шесть дней в неделю. Образ жизни «996» превратился в мем и культурный маркер, характеризующий трудовые практики в сфере высоких технологий. Масштабы этого явления стали ясны при анализе данных сервисов доставки еды, таких, например, как DoorDash. Рост заказов, особенно в выходные дни, свидетельствует о том, что сотрудники не покидают офисы: питание и бытовые потребности обслуживаются непосредственно на рабочем месте. Формируется «капсульный» образ жизни, в котором работа поглощает практически все время человека. Если раньше такая интенсивность была уделом энтузиастов, то сейчас, с приходом ИИ — а мы пока не знаем, как он будет менять сферу труда и всей жизни — компании и стартапы стремятся ко все большей интенсификации, чтобы успеть создать конкурентный продукт и занять лидирующие позиции на новом рынке. В такой системе работодателю не важны идентичность сотрудника — раса, гендер, происхождение — ключевым критерием становится способность производить продукт и работать в интенсивном режиме. Если ты можешь и согласна работать в таком режиме и строить свою жизнь таким образом — ты можешь быть кем угодно. Формально это создает условия для меритократии, однако имеет свои важные последствия для общества. Американская статистика фиксирует следующие тенденции: рождаемость в США снизилась с 2007 года на 25%. Сегодня этот показатель составляет около 1,6 рождения на одну женщину, что существенно ниже уровня простого воспроизводства населения (2,1). Аналогичная динамика наблюдается во многих развитых странах, включая постсоветское пространство. Это означает, что в долгосрочной перспективе население будет сокращаться, а его численность сможет поддерживаться преимущественно за счет миграционных процессов (до тех пор, пока рождаемоть в других регионах выше). Таким образом, логика сетевого капитализма, требующая максимальной интенсивности от работника, вступает в противоречие с потребностями общества. Демографический спад и экономический выбор женщин О демографических изменениях в индустриальном обществе написано немало; в целом мы понимаем их принципы. Но хотелось бы сказать о работах экономистки Клодии Голдин, получившей Нобелевскую премию по экономике в 2023 году за исследование женского труда в США. Голдин анализирует трансформацию, произошедшую с выходом образованных женщин на рынок труда. Важно различать: женщины рабочего класса — няни, кухарки, работницы фабрик — трудились всегда. Речь идет о новом феномене — массовом вхождении в профессию женщин с высшим образованием. В СССР, кстати, это произошло намного ранее и в других условиях. При этом важным фактором стало появление надежного средства контрацепции (КОК) в середине 1960-х. Женщины обрели репродуктивную автономию в вопросах планирования семьи. Это позволило им строить долгосрочную карьерную траекторию, не прерываясь на рождение детей в раннем возрасте, и оставаться на рынке труда на протяжении всей жизни. Однако параллельно с этими возможностями возникла новая проблема. Голдин отмечает, что снижение рождаемости отчасти связано с тревожностью женщин относительно своего будущего и места в экономике. Воспитание детей — объективно сложная задача, требующая огромных ресурсов. При этом современная работа может быть интересной и способствующей самореализации. Женщина в условиях существующей системы разделения труда оказывается перед выбором: карьера в конкурентной среде требует полной отдачи, а материнство — не менее значимых усилий. Как только женщина начинает рожать, она оказывается включена в логику воспроизводства, которая плохо согласуется с требованиями рынка труда. Наличие партнера облегчает ситуацию, но не гарантирует решения: в случае его отсутствия вся ответственность ложится на мать. Таким образом, в новом обществе у женщин есть определенная автономия, а также доступ к системам социальной поддержки — ведь обществу нужны дети. Но одновременно она включена в конкурентный рынок труда, где от нее ожидается поведение, ассоциируемое с «идеальным работником»: способность работать интенсивно и без перерывов. В сетевой экономике работодателю часто не важно, кто производит продукт — мужчина или женщина, — важно лишь, чтобы сотрудник соответствовал этим требованиям.
Системный вопрос: капитализм или социализм? Общего ответа на вопрос, как обеспечить гендерное равенство, то есть вписать биологически различные тела в социальную систему на равных основаниях, пока не существует. Однако социолог и политолог Нэнси Фрейзер в книге The Fortunes of Feminism: From State-Managed Capitalism to Neoliberal Crisis («Судьбы феминизма: от освобождения женщин к политике идентичности и антикапитализму») предлагает важный аналитический каркас. Эту книгу, представляющую собой сборник статей, можно читать как анализ стратегий в отношении гендерного равенства. Их можно определить как выбор между капитализмом и социализмом как системами распределения. Капитализм, по определению, ориентирован на постоянный рост прибыли и расширение рынков. Эта логика требует бесконечного увеличения производства и потребления, что ведет к истощению природных ресурсов и экологическому кризису. В такой системе социальная сфера, включая труд по уходу и воспроизводству, часто обесценивается, поскольку не приносит непосредственной финансовой отдачи. Альтернатива в сторону социализма подразумевает государственное регулирование, социальную защиту и искусственные ограничения рыночных механизмов. Это позволяет обеспечить стабильность и поддержку уязвимых групп, но одновременно ограничивает экономический рост, а нередко и индивидуальную свободу. В системе, где членам общества «дают», их автономия ограничена. Часто в качестве примера успешности приводят скандинавские страны — Швецию, Финляндию, — где сочетается рыночная экономика с развитой системой социальной защиты. Однако эта модель опирается на сильное государство, способное навязывать ограничения и перераспределять ресурсы. Фрейзер не единственная, кто указывает на эту дилемму и предполагает, что для решения структурных проблем неравенства надо придумать в принципе другую, третью, систему. Возможен ли капитализм без императива постоянного количественного роста? Классическое описание капитализма, данное Марксом, предполагает постоянное расширение: новые рынки, новые доходы, новые потребности. Однако планетарные границы делают бесконечный рост физически невозможным. Это глобальный вопрос, требующий новых идей и моделей устройства общества. Возможно, в будущем сложится третья модель, в которой приоритетом станет не доход, а качество социальной жизни, благополучие и воспроизводство общества. Пока это лишь гипотеза, но поиск альтернатив становится все более актуальным в условиях экологических, демографических и социальных вызовов. Гендерная тревожность и будущее Обсуждение гендерных вопросов вызывает острые общественные споры и сопротивление, поскольку затрагивает фундаментальные принципы социального устройства. Феномен «гендерной тревожности» проявляется по-разному: женщины могут беспокоиться о своем месте в изменяющейся экономике, тогда как мужчины иногда воспринимают трансформацию гендерных ролей как угрозу традиционным моделям маскулинности. Существуют радикальные версии феминизма, интерпретирующие социальные отношения исключительно через призму «битвы полов». Однако жизнь в парадигме конфликта вряд ли может быть продуктивной. Важно понимать, что тревожность относительно будущего — будь то личная судьба, благополучие детей или глобальные перспективы — является универсальным переживанием, не сводимым только к гендерной проблематике. Дополнительный слой неопределенности создает переход к эпохе искусственного интеллекта. Никто точно не знает, как будет устроено общество в новых технологических условиях и удастся ли сохранить социальную стабильность. Сегодня мы находимся в точке структурной неопределенности. Индустриальные модели общественного устройства исчерпывают себя, планетарные границы делают невозможным бесконечный экономический рост, а новые идеи еще не сформировались в целостную альтернативу. Возможно, будущее за обществом, в котором приоритетом станет не доход, а качество социальной жизни, благополучие и устойчивое воспроизводство. Пока это лишь гипотеза, но именно поиск таких моделей определяет интеллектуальную повестку ближайших десятилетий.