Лондонский Уэст-Энд сотрясает высокотехнологичная премьера «Дракулы», где одна актриса играет 23 роли, а балом правят роботизированные камеры и гигантские экраны. Разбираемся, почему за глянцевым диджитал-фасадом скрывается пугающая холодность, и как этот спектакль вскрыл главную проблему современного искусства. Заменит ли идеальная картинка живой катарсис, или театр окончательно превращается в бессмертного, но лишенного души вампира?
Один в поле вампир: как Синтия Эриво перекроила «Дракулу», и почему британскому театру не хватает русской крови
На подмостках лондонского Noël Coward Theatre развернулась амбициозная и, скажем прямо, весьма симптоматичная для нашего времени премьера. Режиссер Кип Уильямс, чей высокотехнологичный «Портрет Дориана Грея» не так давно уверенно штурмовал театральные кассы и собирал восторженные отзывы, взялся за препарирование главного готического мифа всех времен — романа Брэма Стокера «Дракула». Однако на этот раз в мрачную Трансильванию мы отправляемся в компании всего одного проводника. Двукратная номинантка на премию «Оскар» и звезда мюзикла «Злая» Синтия Эриво взяла на свои плечи поистине титанический труд. Она в одиночку исполняет 23 роли в формате one-woman show, виртуозно скрещивая классический хоррор с эстетикой современного cine-theatre.
Технологии против саспенса: анатомия лондонской премьеры
Исторически «Дракула» всегда был текстом многослойным, пропитанным викторианскими социальными тревогами, страхами перед неизведанным, подавленной сексуальностью и угрозой разрушительного вторжения «чужого». В постановке Уильямса эта пыльная, маскулинная и насквозь патриархальная готика подвергается радикальной ревизии и переосмысляется через оптику цветной актрисы. Эриво предстает перед зрителем в образе современного Дракулы с обильным пирсингом и татуировками — она становится идеальным, визуально притягательным символом актуальной телесной и гендерной трансгрессии.
Однако сценография здесь выстраивается не вокруг классических театральных атрибутов — тяжелых портьер или скрипящих гробов. Бал правит сложнейшая система камер и live-видеопроекций. Актер существует не столько в физическом пространстве сцены, сколько в неумолимом объективе, бесконечно дробясь на десятки цифровых альтер-эго.
Но работает ли этот модный синтез театра и кино на смысловую партитуру спектакля? Рецензент влиятельного британского издания справедливо и довольно хлестко замечает:
«Постановка пытается сфокусироваться на битве между страхом и желанием... но в ней нет ни леденящего холода, ни обжигающего жара» (The Guardian).
И в этом, на мой взгляд, кроется главный парадокс современного высокотехнологичного театра. Выстраивая безупречную, выверенную до миллиметра картинку на гигантском экране, режиссер рискует упустить самое главное — живое, прерывистое дыхание сцены.
Одиночество в цифре: взгляд через призму русской школы
Наблюдая за тем, как западная театральная индустрия все больше увлекается мультимедийными бенефисами суперзвезд, невольно задумываешься о том, как подобный материал резонировал бы с традициями российской театральной школы. В отечественном театре моноспектакль — это жанр сакрального толка. Это всегда предельно откровенная исповедь, требующая колоссальной внутренней отдачи, работы на разрыв аорты и безжалостного обнажения приема. Для русского актера, воспитанного в парадигме психологического театра, сверхзадача всегда лежит в плоскости изысканий человеческого духа, а не в поиске наиболее удачного ракурса для стедикама.
Если бы за подобный демонический и полифоничный материал взялись, скажем, наследники Всеволода Мейерхольда, мы бы наверняка увидели на сцене абсолютное торжество биомеханики. Каждый мускул человеческого тела, каждый жест становился бы проводником инстинктивного ужаса, гениально заложенного в тексте Стокера. В британской же версии мизансцена жестко диктуется технологией. Роботизированные камеры становятся не просто элементом визуального оформления, а авторитарными партнерами по сцене, безжалостно оттесняя саму Эриво на второй план.
В России, где даже отечественная готика (вспомним бесчисленные, до мурашек пробирающие версии гоголевского «Вия» или инфернальную «Пиковую даму») всегда строилась на хтоническом, нутряном проживании ужаса, подобный «холодный» цифровой подход показался бы публике пустой формалистской игрой. Мы традиционно приходим в театр за катарсисом, за живым потом и трепетом актера, а нам, кажется, все чаще предлагают посмотреть дорогой и безупречно смонтированный клип.
Будущее за экраном или за человеком?
Нельзя отрицать очевидного: Кип Уильямс и Синтия Эриво зафиксировали важнейший и, возможно, необратимый тренд современного Вест-Энда. Театр все отчаяннее пытается конкурировать со стримингами на их же поле, неумолимо превращая сцену в съемочный павильон. И все же, за глянцевым визуальным фасадом этого диджитал-вампиризма скрывается тревожный симптом.
Когда блестящий драматический артист дробится на два десятка ролей, послушно проецируемых на LED-экраны, не становится ли он покорным заложником собственной пиксельной тени? Не высасывает ли эта гигантская высокотехнологичная машина живую кровь из самого театрального искусства, оставляя нам на потеху лишь красивую, но абсолютно холодную оболочку?
Дорогие читатели, как вы считаете: должен ли современный театр в погоне за зрителем гнаться за кинематографичной картинкой, превращая актера в придаток видеопроекции? Или же истинная магия сцены кроется исключительно в живом, не отфильтрованном объективом присутствии человека с его ошибками и уязвимостью? Делитесь мыслями в комментариях — давайте обсудим, не превращается ли сегодня сам театр в бессмертного, но окончательно лишенного души Дракулу.