— Екатерина, Вы выросли в семье педагогов: бабушка — математик, дедушка — историк, филолог и дефектолог. А чему самому главному в жизни они Вас научили?
— Самое главное, что мне привили бабушка с дедушкой, — это отношение к образованию не как к набору знаний, а как к образу жизни и способу мышления. Глядя на них, я поняла, что настоящий педагог не просто передаёт информацию, а учит видеть мир объёмно. Математик учит видеть структуру и логику, а историк и филолог — чувствовать слово, понимать контекст и природу человеческих особенностей. Они научили меня тому, что в основе любой профессии, особенно связанной с детьми, лежит глубочайшее уважение к личности и безграничное терпение.
— Ваше детство было насыщено разнообразным творчеством. Благодаря бабушке Вы посещали множество кружков. Расскажите, пожалуйста, как произошло Ваше знакомство с музыкой? И в какой момент Вы поняли, что музыка — это и есть Ваше призвание?
— Моя любовь к музыке проявилась ещё в раннем детстве. Помню, как во дворе своего дома я организовывала концерты для всех соседей. Мы с другими детьми ставили табуретки, натягивали ткани, имитирующие занавес, — и начиналось действо. Я сама придумывала номера: пела или что-то рассказывала со сцены. Эти моменты были для меня не просто игрой «в актрису», а самой настоящей жизнью. Я чувствовала трепет, с которым выходила к зрителям, видела их глаза и понимала, что могу подарить им радость, заставить улыбнуться или задуматься. В этих самодельных концертах во мне постепенно просыпалось что-то большее, чем просто желание выступать.
Но настоящий «щелчок», момент прозрения, подарила мне Фатима Николаевна из 38-й школы города Владикавказа. Она вела у нас музыку, и это были не обычные уроки, а настоящие откровения. Я до сих пор помню, как она рассказывала о Моцарте и Бетховене. Она говорила о них не как о великих композиторах из учебника, а как о близких людях. Вместе с ней мы проживали каждую ноту и каждую драму их жизни. В её рассказах о Бетховене мы ощущали невероятное напряжение, будто вместе с ним переживали его глухоту и постоянную борьбу. А когда она говорила о Моцарте, казалось, будто комната наполнялась особенным светом.
Однажды, выходя после такого урока во двор, где меня ждали мои «зрители», я поняла: музыка — это и есть тот самый язык, на котором я хочу говорить с миром. Я осознала, что хочу не просто петь, а передавать те образы и эмоции, которыми так щедро делилась с нами Фатима Николаевна. С того дня дворовые концерты перестали быть игрой. Они стали моей первой сценой, моим первым осознанным шагом в ту большую музыку, в которой я живу до сих пор.
— Осетия всегда славилась дирижёрами, и Вы тоже решили пополнить этот список своим именем. Получить красный диплом, да ещё и под наставничеством таких великих людей, как Людмила Мамукова и Валерий Гергиев, — это большой успех. А чему самому важному Вас научил маэстро?
— Мне выпало счастье учиться у двух совершенно разных, но одинаково великих мастеров. И каждый из них дал мне то, без чего я не мыслю себя в профессии.
Начну с Людмилы Сергеевны Мамуковой. Для меня это имя звучит как синоним слова «преданность». Представьте себе человека, который уже 70 лет живёт музыкой, дышит ею и служит ей всецело и без остатка. Людмила Сергеевна — это легенда осетинской дирижёрской школы, удивительной красоты и глубины женщина, воспитавшая за свои годы работы целое поколение музыкантов. Она учила меня самому сложному — слышать тишину между нотами. Говорила: «Катя, техника придёт, руки поставятся, но если ты не научишься слушать сердцем — ты будешь просто метрономом». С ней мы могли часами разбирать один такт, искать в нём душу, искать тот самый единственно верный жест, который сможет заставить оркестр заплакать или засмеяться. Особое место в моём сердце занимает работа с хором под её руководством. Людмила Сергеевна научила меня чувствовать хор как единый живой организм, слышать каждый голос в отдельности, но при этом всё держать как единое целое. Это удивительное искусство — управлять не просто инструментами, а живыми людьми, их дыханием, их сердцами. Она говорила: «Хор — это не сто певцов, это один инструмент со ста голосами, и ты должна научиться на нём играть». И я училась. Училась слушать, чувствовать и, внимая всем её словам, училась быть дирижёром.
А Валерий Абисалович Гергиев... Это, знаете, уже совсем другая школа и совсем другой масштаб. Если Мамукова учила меня глубине и филигранности, то Гергиев научил меня смелости, не бояться брать на себя ответственность, рисковать и мыслить глобально. Он показал, что дирижёр — это не просто человек с палочкой, это энергетический центр вселенной, которая называется «оркестр». Глядя на Гергиева, понимаешь: искусство не терпит компромиссов. Надо гореть и отдавать себя всю, без остатка.
Так в целом из всего этого и сложился мой путь: глубина, мудрость и филигранность Людмилы Сергеевны Мамуковой, её удивительная школа работы с хором соединились во мне с космической энергией и дерзновенностью маэстро Гергиева. И я бесконечно благодарна судьбе за то, что в самом начале моего пути меня взяли за руку и повели по нему такие великие люди.
— Несмотря на то что Вам пророчили блестящую карьеру музыканта и приглашали поступить в консерваторию без экзаменов, Вы вдруг решили отказаться от музыки. Почему?
— Вы знаете, этот красный диплом, о котором все говорят... Он мне достался очень дорогой ценой. В прямом смысле слова — кровью, слезами и потом. В моей молодости не было ничего, кроме музыки. Совсем ничего. Я училась по восемь часов каждый день. Сначала были индивидуальные занятия: вокал, основной инструмент, дирижирование. Потом к ним добавились групповые занятия: гармония, теория музыки, педагогика, методика, практика в школах. И над всем этим — вечный хор, который съедал все праздники, выходные и вечера. У меня не было ни одного свободного дня за пять лет. Когда всё это закончилось и я получила этот выстраданный диплом, внутри меня что-то щёлкнуло. Мне говорили: «Иди в консерваторию, тебя там ждут и пророчат блестящее будущее». А я вдруг поняла, что не могу. Не могу снова сесть за парту, не могу снова только учить и не видеть белого света. Мне хотелось просто отдыха от бесконечных нагрузок и другой жизни. А ещё воздуха свободы, которого мне недоставало целых пять лет. Я никогда не гуляла просто так, не сидела в парке, не ходила в кино без мысли о том, что завтра экзамен. Хотелось просто пожить обычной жизнью, выдохнуть и почувствовать лёгкость.
Это был не отказ от музыки, а от бесконечной гонки. Мне нужно было остановиться, чтобы не разлюбить то, чему я отдала столько сил. И я остановилась. Ушла в обычный детский сад, к малышам, чтобы просто быть рядом с музыкой, но без этой адской нагрузки. Чтобы вспомнить, зачем я вообще всё это начинала.
— Свою карьеру Вы начали в Москве в одном из детских садов, среди воспитанников которого были дети Лепса и Аршавина. Как Вам удавалось превращать обычные утренники в настоящее шоу и тем самым выделяться среди остальных?
— Всё началось с обычного государственного садика. Самого простого, без пафоса и звёздных родителей. Именно там я впервые поняла, что утренник может быть чем-то большим, чем просто дети в костюмах зайчиков, читающие стихи. Я вкладывала душу в каждый организованный мною праздник: придумывала сценарии, шила костюмы и ставила номера. И однажды я выложила один из своих утренников на YouTube. Просто чтобы поделиться и сохранить всё это для родителей своих воспитанников.
И тут началось! Мне стали писать незнакомые люди: «Екатерина, пришлите сценарий "Золушки"!», «Екатерина, а можно сценарий Нового года?», «А как вы сделали этот номер?». Ко мне потянулись коллеги, музыкальные руководители со всей страны. И в какой-то момент я поняла: то, что я делаю с любовью, оказывается, нужно кому-то ещё. Что мои «простые» утренники на самом деле вовсе не простые, а красивые, живые и настоящие.
Уже осознав этот масштаб, я поняла, что необходимо расти дальше. Так я попала в садик РЖД на Крылатской — тот самый легендарный сад, который посещали дети звёздных родителей. Среди них были дети Григория Лепса, Андрея Аршавина, Павла и Полины Буре. Но попасть туда было невероятно сложно. Собеседование проводила Дарья Михайловна Пузань — это директор с большой буквы, настоящий лидер, человек, который создал «команду мечты». Она очень строгая, требовательная, но при этом гениальный управленец и педагог. Сдать ей этот входной «экзамен» было намного сложнее, чем госэкзамен в вузе.
И я его сдала на отлично. Пять лет мы проработали с ней бок о бок. Для меня это были годы счастья, творчества и абсолютного полёта! У Дарьи Михайловны работала самая лучшая команда, которую я только встречала в жизни. Мы делали лучшие праздники на свете — не потому, что там были звёздные дети, а потому, что каждый из нас горел своим делом. И не просто проводили утренники, а создавали целые шоу, мини-спектакли, мюзиклы. Каждый праздник был событием, которого ждали и дети, и родители, и мы сами.
И знаете, что я поняла за эти пять лет? Что секрет не в деньгах, не в статусе садика и не в фамилиях родителей. Секрет в команде, которая дышит в унисон, и в любви к тому, что ты делаешь. Дарья Михайловна создала атмосферу, в которой хотелось творить, выкладываться на сто процентов, придумывать невозможное. И я бесконечно благодарна ей и той команде за эту школу жизни.
— Именно благодаря этим утренникам в Вас проснулся интерес к актёрской профессии, и Вы даже решили получить профессиональное образование в 32 года? А какой главный профессиональный секрет Вы унесли с собой из стен Института русского театра?
— Да, я села вновь за парту в 32 года, и это был вызов самой себе. Мне хотелось утвердить то, что я на подсознательном уровне делала все эти годы. В итоге я поступила в Институт русского театра. И здесь я осталась верна себе — опять училась на отлично, опять была лучшей. Но дело даже не в оценках. Дипломный спектакль стал для меня чем-то большим, чем просто экзамен. Я играла Машу из «Чайки». Знаете, эту чеховскую героиню, которая носит траур по своей жизни... И когда я проживала её боль на сцене, я даже не подозревала о том, что вскоре эта боль может стать моей собственной. После того спектакля случилось нечто, что в итоге перевернуло всю мою жизнь. Я горела идеей. Горела так сильно, как не горела, наверное, никогда. Мне хотелось продолжать, хотелось создавать, хотелось, чтобы то, что мы «родили» на сцене, нашло своё продолжение. И я решила: я создам свой театр. Я назвала его «Классика» — потому что мне всегда хотелось, чтобы классическое искусство говорило со зрителем современным, живым языком, чтобы оно было понятным и близким каждому. Я верила в то, что рядом со мной будут те, с кем мы четыре года учились, с кем делили сцену, радость, усталость и победы. Верила, что рядом будет тот самый педагог, который разглядел во мне искру. Мне казалось, что общая мечта объединит нас навсегда. Я пригласила их, я открыла им двери в своё детище и доверилась им. Кто же мог тогда подумать, что совсем скоро я получу нож в сердце? И не от врагов, не от конкурентов, а от тех, кого я считала своей творческой семьёй. Предательство — оно всегда приходит неожиданно и без стука. Когда тебе наносят удар те, кого ты любил и кому доверял, ты начинаешь сомневаться во всём: в людях, в себе и в том, стоило ли вообще открывать себя миру.
Но есть одна вещь, которую я вынесла из стен Института русского театра помимо профессиональных секретов. Я вынесла понимание: театр, как и жизнь, — это не только про свет рампы и аплодисменты. Это про умение держать удар. Про способность выходить на сцену даже тогда, когда внутри тебя всё разбито. Про то, чтобы играть честно, несмотря ни на что.
Чехов сказал: «В человеке всё должно быть прекрасно...» Но он не сказал о том, как трудно оставаться прекрасным, когда получаешь удар в спину от самых близких. Этому, к сожалению, не учат в театральных институтах, но этот урок всегда преподносит жизнь.
И мой театр «Классика» — он родился не из эйфории, а из пепла. Из желания доказать, что даже после предательства можно подняться с колен и продолжать создавать красоту. И создала его сама. Я горела идеей — и я её воплотила. Уже без тех, кто предал. Но с теми, кто остался. И с верой в то, что настоящая классика — вечна.
— Создание своего театра — это всегда большая ответственность. Расскажите, пожалуйста, как происходило лично у Вас рождение Московского театра «Классика»?
— Московский театр «Классика» родился там, где рождаются самые смелые мечты, — в моей альма-матер, в Институте русского театра. Именно в этих стенах, среди запаха кулис и вечного творческого поиска, во мне созрело решение, изменившее в итоге всю мою жизнь.
Идея театра выросла из дипломного спектакля, где я играла Машу в «Чайке». Помню то невероятное чувство, когда зал дышит с тобой в унисон, когда ты проживаешь чужую жизнь как свою, когда после финала стоит тишина — та самая, которая дороже всех аплодисментов. В тот момент я поняла: мне нужно место, где это будет происходить всегда. Место, где классика перестанет быть музейным экспонатом, а станет живым, дышащим, современным искусством.
А его название родилось само собой. «Классика» — потому что я всегда верила в истину: настоящее искусство никогда не стареет. Оно просто ждёт своего часа, чтобы заговорить с новым зрителем на понятном ему языке
Я бесконечно люблю Чехова. Это мой автор, мой собеседник, моя боль и моя радость. Его пьесы — они не про «дачную тоску», как иногда говорят. Они про нас. Про сегодня и то, как мы боимся любить, прячемся за словами и проживаем свои жизни, так и не решившись на главное. Мне всегда хотелось, чтобы зритель, приходя на спектакль, чувствовал этот нерв, эту живую боль и этот «смех сквозь слёзы». И сегодня, когда я выхожу на сцену, я знаю одно: А. П. Чехов и его герои всегда рядом. И это, наверное, главное чудо классики: она не заканчивается, она продолжается в нас.
— Знали ли Вы тогда, что станете звездой и Вас начнут сравнивать с харизматичной Марией Ароновой? Как Вы сами относитесь к таким комплиментам?
— Для меня сравнение с Марией Ароновой — это огромный комплимент, потому что я считаю её актрисой абсолютной, органичной правды. Конечно, когда начинаешь путь, ты об этом не думаешь. Ты просто делаешь своё дело, вкладываешь в него душу. А любые сравнения — штука относительная. Мне приятно, если в моей игре видят ту же мощь и жизнелюбие, что и у Ароновой, но у каждой артистки, я уверена, должна быть своя интонация.
— Вы упомянули о тяжёлом периоде, который выбил Вас из колеи на целый год. А как именно работа над детским мюзиклом стала для Вас тем самым «лекарством», которое вернуло Вас снова к жизни?
— Три года назад случилось то, что выбило меня из колеи на целый год. В моей жизни произошло предательство, о котором я уже рассказывала выше. Люди, которым я доверяла, в которых вложила столько любви, столько энергии, столько души, — они ушли. И с ними ушло многое из того, что я создавала годами.
Я осталась одна. Без команды, без проекта, без будущего, в которое так свято верила. Всё, чему я отдавала себя без остатка, в одночасье перестало существовать для меня.
Это было страшно. Не потеря денег, не потеря времени, не крах планов. Самое страшное — когда внутри тебя гаснет свет. Когда не хочется ничего. Совсем ничего. Ни творить, ни видеть людей, ни просыпаться по утрам. Я хотела просто бросить всё и уехать домой, во Владикавказ. Туда, где горы, где тишина, где детство. Где можно спрятаться от этой боли, закрыться ото всех и больше никогда не открываться миру. Я не могла работать, не могла радоваться, не могла дышать. Казалось, что всё потеряно.
И вы знаете, что меня спасло от всего ужаса этой ситуации? Дети, мои ученики и наш мюзикл, которому в этом мае исполнится уже 10 лет. Тогда, три года назад, ему было около семи, и мы, несмотря ни на что, продолжали работать над ним. Я приходила на репетиции с каменным лицом, с пустотой внутри, с мыслью: «Зачем всё это? Всё, что я создала, осталось в прошлом...» А они смотрели на меня своими глазищами, ждали, верили в меня и тянулись ко мне. И вдруг я поняла одну очень важную вещь. Как я могла их бросить? Как я могла думать о том, чтобы уехать, когда они здесь, когда они верят, когда они ждут от меня праздника, музыки, чуда? Этот мюзикл рос вместе с нами. Он был нашим общим ребёнком. И я не имела права со своей стороны его предать, бросить и оставить. Пусть многое ушло безвозвратно, но главное состоит в том, что мои ученики остались вместе со мной. Я и моё дело живут в них. Так же, как когда-то жил в своих учениках мой великий земляк, Евгений Вахтангов. Знаете, ведь у него была страшная боль. Он умирал от рака, репетировал с грелкой у живота, не мог спать по ночам. Но он смотрел на своих студийцев, на их горящие глаза, на их жажду творить — и находил в этом свои силы. Он говорил: «Спектакль — это праздник». И для него это были не просто слова. Это была правда, которой он жил. Потому что ученики не давали ему уйти, даже когда тело отказывало. Потому что именно в них он черпал свои жизненные силы.
Я смотрела на своих детей и думала о том, что не имею права отступить и сдаться. Не имею права уехать. Весь путь, который я прошла, не был напрасным. Всё, что я создала, остаётся со мной — в их голосах, в их глазах и в их любви к музыке. Ведь я для них являюсь примером, и мы вместе создаём этот праздник музыки. И даже когда внутри пустота, ты выходишь на сцену — и проживаешь другую жизнь, другую историю, и благодаря этому снова возрождаешься и живёшь дальше.
Мюзикл стал моим лекарством. Не потому, что он отвлекал, а потому, что в нём была правда. В нём была жизнь и любовь, которую я могла дарить, даже когда сама чувствовала себя опустошённой. И каждый раз, видя их счастливые глаза после репетиций, я понимала: ради всего этого и стоит жить, просыпаться утром, начинать всё сначала и идти дальше. Переосмыслив всё в своей жизни, я осталась — благодаря силе духа и преданности окружающих меня детей. И сегодня, оглядываясь назад, я благодарна Богу и детям за то, что они поверили в меня, дали силы, надежду и вытащили из этого пространства тьмы на яркий, солнечный свет. Потому что, несмотря ни на что, самое главное в жизни — это вера в себя, в свои силы, помощь и поддержка близких людей. И вот тогда-то приходит осознание того, что тебя любят, что ты нужен, и именно ради них ты и создаёшь этот праздник музыки, чтобы потом увидеть счастливые глаза тех, ради кого ты продолжал жить и творить.
Так и Вахтангов, его искусство, мой мюзикл и дети однажды спасли мне жизнь».
— В Вашей музыкальной школе «НА БИС» Вы растите настоящих звёзд. А в чём состоит Ваш главный секрет: Вы ищете талант в детях или помогаете им его создать с нуля?
— Вот уже на протяжении 19 лет я работаю с детьми. Это огромный срок, благодаря которому через моё сердце и руки прошло множество ребят. И за все эти годы я поняла одну простую вещь: талант есть в абсолютно каждом ребёнке. Просто у одного он лежит на поверхности, виден сразу, а у другого спрятан глубоко, завёрнут в стеснение, страхи и неуверенность. Моя задача — не искать уже готовые алмазы, а разглядеть тот самый росточек, который ещё даже не пробился. И помочь ему раскрыться. Бывает, приходит ребёнок, который боится раскрыть рот, прячется за маму, шепчет, а не поёт. А через год — это уже солист, который держит зал. Талант был? Был. Просто ему нужны были время, вера и правильные руки, чтобы поверить в себя и полностью раскрыться. Так что мой секрет прост: я не ищу звёзд, я создаю условия, в которых каждая звезда может зажечься сама. А я всегда стою рядом с ними и помогаю им не бояться света.
— Вы говорите, что в Вашей музыкальной школе «НА БИС» работают лучшие педагоги. По какому принципу Вы выбираете «своих» людей? Должны ли они быть такими же фанатами дела, как Вы сами?
— Когда я ищу нового человека в свою команду, то в первую очередь смотрю на его образование. Это база и фундамент. Ведь без профессиональной школы никуда.
Наша художник по костюмам Нина — закончила ВГИК. Мы с детьми на живописи рисуем под классическую музыку, придумываем образы, костюмы, характеры. Это целый мир, и без надлежащего образования этого невозможно было бы осуществить.
Аранжировщик Пётр — закончил Российскую академию музыки имени Гнесиных и Московскую консерваторию по классу скрипки. Играет в «Виртуозах» у Спивакова. Он имеет абсолютный слух и знание гармонии. Вместе с ним мы записываем музыкальные проекты детей в студии Игоря Матвиенко.
Звукорежиссёр Илья — преподаёт в Институте современного искусства, работает со звёздами. Знает, как поймать тот самый звук, чтобы голос ребёнка звучал профессионально. Режиссёр помогает нам снимать клипы. Когда дети видят себя в настоящем кадре, с правильным светом и выстроенной историей — у них сразу же загораются глаза. Они понимают, что всё это делается серьёзно и качественно.
Хореограф Лия работала в театре, сейчас ставит номера фигуристам в ЦСКА на льду. Это высочайший уровень пластики, дисциплины и культуры движения. Она учит детей выражать музыку телом.
А Марина... С Мариной вообще отдельная история. Я искала костюм для Мальвины. Пересмотрела столько вариантов — и у всех одно и то же. А я хотела, чтобы зритель смотрел на ребёнка и не мог отвести от него глаз. Чтобы образ был живым, настоящим и уникальным. И тут я нашла Марину. Она родилась в Петербурге, и у неё есть то самое чувство стиля, та самая петербургская эстетика, которую невозможно ни купить, ни выучить. Она знает, как при помощи костюма передать характер героя и при этом сделать из маленького артиста звезду, ярко вспыхнувшую на сцене. Да так, чтобы от него невозможно было отвести взгляда.
И искала я Марину долгих три года, а когда нашла ее, поняла, что она и есть тот самый человек, который мне то и был нужен. Мы с ней чем-то даже похожи, ведь она чувствует сцену точно так же, как и я.
Все в моей команде — профессионалы с большой буквы. Они не только имеют необходимое образование, но и являются фанатами нашего общего дела.
— Глядя на своих звёздочек, вы тоже решили стать одной из них и начали строить сольную карьеру. Скажите, а с какой песни всё началось?
— Мне всегда казалось, что я была только за кулисами: за пультом, роялем и сценарием. Я привыкла быть той, кто создаёт праздник для других, зажигает звёзд, но остаётся в тени. И меня это устраивало, потому что видеть счастье в глазах своих учеников — это уже большая награда. Но однажды я поняла: я имею право выйти на сцену сама. Не как педагог, наставник, а как артист и человек, которому есть что сказать. Мои дети — они такие смелые, такие открытые, они не боятся быть собой. И глядя на них, я вдруг подумала: «А почему я сама всё ещё прячусь за других? Почему я не разрешаю себе того, чему учу их?»
А началось всё с томика Бродского. С этой тоненькой книжечки, которая лежала на моём столе в один из тех утренних часов, когда мир ещё спит, а ты уже наедине с самим собой. Чай остывает, за окном серый город, люди как буквы в чужом словаре... И вдруг эти строчки из томика, которые обжигают тебя на рассвете. Так родилась песня «Томик Бродского». Она обо мне и одновременно о нас. О том, как мы все здесь временно, как осенний свет и случайные гости в этом жестоком мире. Но пока звучат эти строки во мгле — значит, мы ещё чуть-чуть поживём. И пока в тишине звучит этот голос — я жива. И мне больше не надо ничего. Это была не просто первая песня. Это был мой разговор с собой, городом и поэзией, которая спасает, когда уже кажется, нечего ловить. Я не думала о карьере, о хитах, о ротации, а просто записала то, что вызывало боль у меня внутри. Спев эту песню в первый раз, я увидела живые, понимающие и откликающиеся глаза моих слушателей. И поняла, что мне всё это необходимо, и это важное и нужное для меня дело и место. И всё это не за кулисами, а в свете ярких софитов.
Потом уже к этому добавился сам Чехов. У меня есть песни, которые родились из чеховских героев. Монолог Маши из «Чайки» — «Ах, Константин»... Это же крик души, который невозможно не пропустить через себя. А ещё есть песня «Едем в Москву» — про трёх сестёр. У Чехова они всю жизнь мечтали о Москве, но так и не доехали. А в моей песне — они едут! Потому что я верю, что мечты должны сбываться. И скоро выйдет моя новая песня, посвящённая самому Антону Павловичу Чехову.
Более подробно с моим творчеством вы можете ознакомиться по ссылке: https://music.yandex.ru/artist/24460318?utm_medium=copy_linkref_id=72825772-EAAD-458D-B475-4260EFE3C0A6.
— Ваш сайт для педагогов и музыкальных руководителей — это огромный труд. С чего началась эта работа и почему для вас так важно было его создать?
— Всё началось с YouTube. Помните, я рассказывала про тот самый обычный государственный садик, с которого всё и началось? Мне писали коллеги со всей страны. Я долго сидела и каждому из них отвечала, а потом меня осенило: нужно сделать место, где всё будет собрано. Так родилась моя идея о создании сайта для педагогов и музыкальных руководителей.
Это был огромный труд, в котором я систематизировала всё, что накопилось за все годы моей работы. Я хотела, чтобы каждый здесь нашёл для себя помощь, поддержку, взаимопонимание и, одновременно, общение друг с другом.
— Театр «Классика», музыкальная школа «На бис», проект для педагогов и ваша сольная карьера… Как в одном человеке уживаются лидер, композитор, музыкальный сценарист и продюсер? Не тесно ли им всем вместе или, наоборот, каждый дополняет друг друга?
— Всё перечисленное живёт во мне в полной со мной гармонии. Ведь всё это началось в моём детстве, благодаря моей замечательной семье.
Вот и получается, что во мне живёт продюсер, начавший свой путь с детских дворовых концертов; внучка историка, которая ищет в прошлом ответы на сегодняшние вопросы; дочь инженера, которая строит свои театры и школы по законам надёжности и точности; внучка режиссёра, которая чувствует сцену как живой организм; и девочка, которая однажды заработала на море своим творчеством и поняла: это работает, это можно, это моё.
А ещё в моей душе всегда будут жить те, которых уже нет рядом: мой отец, бабушка, дедушки и моя подруга детства. Они смотрят на меня, поддерживают и радуются моим победам. И когда я выхожу на сцену, пишу новые песни, ставлю спектакли или просто обнимаю своих учеников, — то всегда чувствую, что все они рядом со мной, и им никогда не будет тесно во мне, ведь они дополняют друг друга.
Более подробно читайте о моих проектах по ссылке:
— История с детским садом и Дарьей Михайловной Пузань выглядит очень трогательно. Почему вы решили снова вернуться туда, имея за плечами уже свои масштабные проекты?
— Когда Дарья Михайловна позвонила мне и сказала о том, что я ей нужна, то я, не раздумывая, снова к ней вернулась. Сейчас у неё свой собственный детский сад — «Мир талантов и ум». И там рождаются такие же гениальные проекты, как когда-то у нас. Дарья Михайловна — это редкостный души человек. Она одна из тех, которые никогда не предадут, не меняются и не гонятся за хайпом. Это те, кто десятилетиями делает одно дело, но делает его так, что вырастают поколения детей с правильными ориентирами.
— У Вас есть фото из детства, где Вы стоите на табуретке и читаете стихи перед известным дедушкой-режиссёром Юрием Саратовским. Если смотреть на него из сегодняшнего дня: что бы Вы сказали дедушке сегодня, если бы снова встали на ту табуретку?
— Я бы сказала каждому из вас отдельно, потому что вы оба во мне, но каждый по-своему.
Дедушка Володя...
Вы по маминой линии, Кочетов, учитель истории, русского языка и литературы. Я стою на табуретке, а вокруг вас — библиотека, целые стены книг. Вы берёте томик с полки, открываете его, и начинается чудо. Я помню, как вы слушали Лемешева. Вы закрывали глаза и замирали. Этот голос, этот тенор, эти романсы заполняли всю комнату, и время останавливалось. Вы учили меня слышать музыку не ушами, а сердцем, чувствовать, как нота ложится на слово, как слово рождает чувство. Я помню, как вы рассказывали мне про Великую Отечественную войну. Не сухими фактами из учебника, а историями — живыми, страшными, настоящими. Про людей, которые выстояли, про потери, про мужество, про любовь, которая была сильнее смерти. Вы говорили так, что я не просто слушала — я проживала. Я видела глаза тех, о ком вы рассказывали, я чувствовала их боль и их силу. А ещё вы учили меня писать сочинения. Помните? Вы говорили: «Не пытайся красиво, пытайся честно. Пиши так, как будто разговариваешь с самым близким человеком. Не бойся быть смешной, не бойся быть искренней, не бойся ошибиться. Слово должно быть живым». Эти уроки до сих пор со мной. Каждый раз, когда я пишу сценарий, песню, когда придумываю спектакль, я слышу ваш голос: «Честно, Катя. Только честно». Вы научили меня любить Пушкина, Толстого, Чехова, особенно Чехова. Помните, как мы говорили о нём часами? О его героях, которые так боятся любви, так боятся жизни, что проживают её мимо. Вы и не знали тогда, что эти разговоры станут основой моего театра и моих песен. Дедушка Володя, смотрите. Я всё это помню. Каждую вашу историю о войне, каждый урок о том, как писать честно, каждую ноту Лемешева, которую мы слушали вместе. Я построила театр «Классика». Я пою песни по Чехову. И всё это — потому что вы когда-то взяли меня за руку и ввели в мир большой литературы, большой музыки, большой истории. Спасибо вам.
А вы, дедушка Юра...
Дедушка-режиссёр Саратовский. На том фото, где я стою на табуретке и читаю стихи, — вы смотрите на меня. Не снисходительно, не отмахиваясь. Вы слушаете. Вы верите.
Вы показали мне, как строить мизансцену, как чувствовать зал. Я теперь сама режиссёр. И когда я ставлю спектакли, я часто думаю: «А как бы сделал дедушка Юра?»
Спасибо вам за ту табуретку. За то, что вы не сняли меня оттуда. Вы дали мне почувствовать, что сцена — это моё место. Я говорю вам обоим... Спасибо, что были. Что смотрите на меня и сейчас — оттуда, где все мы когда-нибудь встретимся. Я всё это сделала: театр, школу, песни. Я помню всех, кого люблю. И всех, кого уже нет рядом со мной, но вы остались навеки в моей душе
Табуретка всё ещё подо мной и крепко стоит. И я благодарю вас за то, что вы оба были в моей жизни.
И ещё один человек живёт во мне — это мой прадед, Кочетов Николай Георгиевич, которого я никогда не видела в своей жизни, но я знаю его судьбу. Он отец моего дедушки Володи. Полковник и начальник штаба 152-й стрелковой дивизии, кадровый военный, который прошёл Гражданскую войну и в 1936 году получил орден Красной Звезды. В 1941-м ушёл на войну и не вернулся. Пропал без вести в октябре под Смоленском, попав в окружение вместе со своей дивизией. Никогда не слышала его голоса, но благодаря дедушке Володе, который вырастил меня на книгах и историях, теперь мой прадед живёт в моей крови и моём характере. Его честь, сила и любовь к жизни, за которую он отдал себя, — всё это передалось мне. И пока я живу и помню — он тоже жив.
— А кто Вас держит здесь, на земле, каждый день?
— За всей этой историей — за театром, за школой, за песнями — стоят не только мои родные, которые уже на небесах. Есть два человека, которые держат меня здесь, на земле, каждый день.
Моя сестра, Афина Челикиди. Она не просто рядом — она в самом центре всего, что я делаю. Активно помогает в проектах, и все мои ученики знают её в лицо. Она фотографирует их, ловит самые важные моменты, смотрит все мои концерты. Её присутствие — это тихая, но очень надёжная опора.
И мой друг, Володя Квант. Есть люди, которые приходят в жизнь, чтобы остаться. Володя — именно такой. Он не оставил меня в самые чёрные дни, когда хотелось всё бросить. Его поддержка — не просто слова, это поступки. Это то, что даёт мне силы верить, что я не одна.
Я бесконечно благодарна им обоим: за то, что они есть, за то, что они со мной.
— Сейчас в Ваших грандиозных планах стоит кинематограф. А какого героя Вы бы хотели сыграть в первую очередь? И если бы Вы снимали сейчас свой первый фильм, о чём бы он был?
— Знаете, я выросла в семье, где кино было не просто развлечением. Дедушка Володя собирал нас у экрана и мы смотрели с ним самые лучшие фильмы — те, после которых хочется жить, думать, чувствовать. А дедушка Юра сам был режиссёром, он знал эту магию изнутри. Так что кинематограф для меня — это не просто новая ступень, это возвращение к истокам, к тому, чем дышали мои дедушки.
Какого героя я хочу сыграть в первую очередь?
Наверное, женщину из прошлого. Из тех, о которых рассказывал дедушка Володя, когда мы говорили о войне. Или из тех, кого я чувствую через Чехова. Мне интересны сильные женщины, которые при этом умеют быть уязвимыми, несут свою боль молча, но при этом продолжают любить, верить и жить. Может быть, это будет героиня послевоенного времени — та, которая потеряла всё, но сохранила способность чувствовать. Или кто-то из чеховских женщин — та же Маша из «Чайки», которую я уже прожила на сцене, но теперь хочу прожить на экране, крупным планом, с возможностью показать каждый взгляд, каждую паузу.
А если бы я снимала свой первый фильм сейчас... О чём бы он был?
Он был бы о любви. Не о той глянцевой, открыточной, а о настоящей — той, что живёт в простых людях, в тихих подвигах, в ежедневном выборе. О любви, которая не кричит о себе, но которая держит этот мир. Мне хочется снять фильм о женщинах моего рода. О бабушке, которая водила меня по кружкам и верила в моё будущее. О маме, которая закончила школу с золотой медалью, стала инженером-строителем и научила меня строить не только дома, но и судьбы. О тех женщинах, которые пережили войну, потери, голод, но сохранили достоинство и умение радоваться малому. И, конечно, в этом фильме будут дедушки. Дедушка Володя с его библиотекой, его Лемешевым и его уроками честного слова. И дедушка Юра с его режиссёрским взглядом, с его верой в меня на той самой табуретке.
Это будет фильм-благодарность. Фильм-признание в любви всем тем, кто сделал меня той, которой я сейчас являюсь. Судьбы, которые переплетаются, голоса, которые звучат через поколения, любовь, которая не умирает. И ещё... Там обязательно будет моя песня. Потому что для меня кино и музыка неразделимы. Как слово и дыхание, как сердце и его ритм.
Кинематограф для меня — это новая сцена. Новый способ говорить с миром. Новый способ сказать: «Смотрите, какие мы. Какими нас сделали. И как мы продолжаем дело тех, кого мы помним и любим».
— Бывали ли у Вас моменты, когда хотелось всё бросить? Как Вы справляетесь со сложностями и где берёте силы продолжать делать то, что делаете? Что обычно в эти минуты чувствуете, какие эмоции проживаете?
— Были, конечно, были. Я помню эту боль и пустоту внутри себя, от которых хотелось убежать и исчезнуть.
Как я справляюсь? В такие моменты я плачу. Иногда позволяю себе эту слабость. А потом встаю и иду дальше. Потому что если упал — надо встать, если больно — надо дышать, если темно — надо зажигать свет. И теперь я знаю: рядом есть те, кто не предаст.
— Какое бы Вы оставили пожелание нашим читателям?
— Я отвечаю на данный вопрос в день Прощёного воскресенья.
В этот день особенно понимаешь, что главное — это любовь.
Тётя Лена любила меня так, как умеют любить только самые родные люди. Я приходила к ней на Леваневского играть на фортепиано — своего инструмента у меня тогда не было. Она ждала меня, заплетала косы и верила. Потом сказала: «Катя, в Шанхае Олимпиада. Я буду готовить тебя к сольной карьере». Она хотела, чтобы мир услышал мой голос. Её мечта сбылась, и теперь её любовь живёт во мне каждый день.
Римас Туминас, мой самый любимый театральный режиссёр, говорил: «Без любви к Богу ничего не получается. Потому что Он и есть любовь».
Всё, что делается в этом мире по-настоящему, — делается только любовью. Без неё ничего нет.
В этот день прощения я желаю вам здоровья. И той самой любви — которая ждёт, заплетает косы, верит и ведёт за собой. Прощайте и любите. Это самое главное.
Журналист: Марина Кузякина