Был вечер. Наступало Восьмое марта.
За окнами большого города зажигались огни, в витринах магазинов сияли цветы и подарки, и всюду пахло мимозой. В воздухе носился тот особенный, чуть горьковатый и свежий запах, который бывает только весной, когда снег ещё лежит на земле, но солнце уже греет по-настоящему.
Маленькая Алиса сидела на скамейке у остановки. Ей было двенадцать лет, она была в старенькой курточке и вязаном платке, который когда-то связала ей бабушка. Рядом стоял пакет из супермаркета, а в пакете лежали два тюльпана — оранжевый и жёлтый. Самые дешёвые, какие она смогла купить на последние деньги.
Алиса ждала маму.
Мама работала в большом торговом доме, мыла там полы. Она мыла их каждый день, с утра до вечера, а по вечерам ещё брала extra смены, потому что им нужно было платить за квартиру и ещё за многое другое. Мама всегда говорила: «Ничего, доченька, прорвёмся», — но Алиса видела, как она устаёт, как болят у неё руки и спина.
А папа... папа был далеко.
Он ушёл на войну осенью, сказал: «Я вернусь к Новому году, принцесса». Но Новый год прошёл, и ещё прошёл, а папы всё не было. Потом пришла бумага — страшная бумага, от которой мама плакала три дня, — что папа пропал без вести. Это значило, что его нет, но и похоронить нельзя, потому что никто не знает, где он и что с ним. Это было самое страшное — не знать.
В кармане у Алисы лежала зажигалка.
Старая, медная, с выцарапанным сердечком на боку. Когда-то она была серебряной, но от времени потемнела и стала похожа на старинную монету. Эту зажигалку Алиса выпросила у папы, когда была ещё маленькой. «На, принцесса, — сказал он тогда, — будешь хранить. Я тебе сердечко выцарапаю, чтобы ты меня всегда помнила». И выцарапал — кривое, неровное, но самое родное сердечко на свете.
Теперь папа был далеко, а зажигалка грела руку.
Алиса достала её, чиркнула колёсиком, и огонёк вспыхнул — маленький, жёлтый, с синим язычком посередине. Она прикрыла его ладонью, чтобы ветер не задул, и посмотрела на огонь. И ей показалось, что в этом огне она видит что-то, чего не видит никто другой.
— Милая зажигалка, — прошептала Алиса. — Покажи мне что-нибудь хорошее. Покажи мне то, чего я так жду.
И огонь вспыхнул ярче.
Первое пламя
Алиса увидела кухню. Старую, деревенскую кухню, где она проводила каждое лето, когда была совсем маленькой. Белая печь в углу, занавески в цветочек на окне, хрустальная салатница на столе — та самая, которую никогда не использовали, потому что она была «для праздника».
За столом сидела бабушка. Живая, настоящая, с добрыми морщинистыми руками и ласковой улыбкой. Она резала салат и напевала какую-то старую песню, которую Алиса помнила с детства.
— Бабушка! — вскрикнула Алиса.
Бабушка подняла голову и посмотрела прямо на неё. Прямо сквозь огонь, сквозь время, сквозь всё.
— Алисушка, внученька, — сказала она ласково. — С праздником тебя. Бабушка пирожков напекла. С капустой, как ты любишь.
— Бабушка, — заплакала Алиса. — Я так по тебе скучаю. И по папе скучаю. Он пропал, бабушка. Где он? Что с ним?
Бабушка погрустнела, но улыбка не ушла с её лица.
— Не плачь, родная. Он живой. Я знаю. Материнское сердце далеко видит, а бабушкино — ещё дальше. Он в плену, внученька, в тёмном подвале, но он живой. И он вернётся. Только верь.
— Я верю, — прошептала Алиса. — Я очень верю.
— И маме передай, чтоб верила, — сказала бабушка. — А я за вас всех свечку поставлю. И за папу твоего, и за тебя, и за маму. Бог милостив.
Она протянула руку, чтобы погладить Алису по голове, но видение растаяло, как утренний туман. Только огонёк зажигалки дрожал на ветру.
Алиса вытерла слёзы.
Бабушки не было уже два года. И она тоже ушла восьмого марта.
Второе пламя
Алиса чиркнула зажигалкой снова.
Огонь вспыхнул ярче прежнего, и в нём открылось другое видение.
Тёмный подвал. Сырой, холодный, пахнущий землёй и тоской. Тусклая лампочка под потолком едва освещала стены. На полу, на грязной соломе, сидели люди — худые, измождённые, в рваной одежде.
В углу, привалившись спиной к стене, сидел человек. Алиса узнала его сразу, хотя он был страшно худ, хотя лицо его обросло щетиной и было покрыто ссадинами.
— Папа, — выдохнула она.
Он не слышал. Он смотрел куда-то вверх, на маленькое зарешёченное окошко под потолком, где виднелся кусочек неба. Губы его шевелились.
Алиса прислушалась.
— Алиска... мама... простите меня... я вернусь... я обязательно вернусь... я очень постараюсь... Господи, дай мне сил... только дай мне сил...
Он плакал. Папа, который всегда говорил, что мужчины не плачут, — плакал. И Алиса заплакала вместе с ним.
Вдруг картинка переменилась. Алиса увидела, как в подвал вошли люди в чужой форме. Они кричали на папу, тыкали в него пальцами, требовали чего-то. Папа молчал. Тогда один из них ударил его — сильно, наотмашь. Папа упал, ударившись головой о бетонный пол. И тотчас поднялся. И опять молчал.
— Не бейте его! — закричала Алиса. — Он хороший! Он ни в чём не виноват!
Но её голос потонул в пустоте. И тут папа, вытирая кровь с разбитой губы, вдруг посмотрел прямо на неё. Прямо сквозь пространство, сквозь стены, сквозь всё.
— Алиса, — прошептал он. — Принцесса моя... я вернусь. Я обещаю.
И видение исчезло.
Третье пламя
Алиса долго сидела, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по щекам, но это были не только слёзы горя — это были слёзы надежды. Потому что она увидела: папа жив. Он там, в страшном подвале, но он жив. И он обещал вернуться.
Она чиркнула зажигалкой в третий раз.
Огонь вспыхнул особенно ярко, и в нём Алиса увидела то, чего ещё не было, но что обязательно будет.
Светлая кухня. Чистая, уютная, с новыми обоями в цветочек и геранью на подоконнике. На плите закипает чайник — тот самый, старый, эмалированный, с синими цветочками, что ещё от бабушки остался.
За столом сидит мама. Она в красивом халате, волосы распущены, и она улыбается — так, как не улыбалась уже много лет. А напротив неё сидит... папа.
Он похудевший, с проседью в волосах, с глубокими морщинами на лице, но живой. Он держит маму за руку и смотрит на неё так, будто видит в первый раз.
Рядом стоит Алиса — постарше, чем сейчас. И на столе, в простой стеклянной банке, стоит мимоза. Целая охапка мимозы, пушистой, жёлтой, пахнущей весной.
— Папа, — говорит Алиса из будущего. — Ты обещал вернуться. Ты вернулся.
— Я обещал, принцесса, — отвечает папа. — Я всегда возвращаюсь.
Они обнимаются все втроём. Чайник свистит, заливается, но никто его не слышит. За окном весна, и мимоза пахнет так, что кружится голова.
Алиса улыбнулась сквозь слёзы.
Встреча
— Алиса! — раздался вдруг голос. — Ты чего тут сидишь? Замёрзла совсем?
Алиса вздрогнула и открыла глаза.
Перед ней стояла мама. Усталая, в старой куртке, с тяжёлой сумкой в руке, с мокрыми от снега волосами. Но для Алисы она была сейчас самой красивой женщиной на свете.
— Мама! — вскрикнула Алиса и бросилась к ней.
— Ты чего? — испугалась мама. — Что случилось? Кто тебя обидел?
— Никто, мама, — плакала Алиса, прижимаясь к ней. — Я просто очень тебя люблю. И папа жив. Я знаю. Я видела.
— Что ты видела? — мама побледнела.
Алиса достала зажигалку. Сжала её в мокрой ладони.
— Вот. Папина зажигалка. Она мне всё показала. Он в плену, мама, в тёмном подвале. Его бьют, а он молчит. И он обещал вернуться. Я видела. Он вернётся.
Мама взяла зажигалку, посмотрела на неё долгим взглядом, провела пальцем по выцарапанному сердечку. И вдруг заплакала — тихо, беззвучно, прижимая к себе и дочь, и эту маленькую медную вещицу.
— Ваня, — прошептала она. — Ванечка...
Они стояли на остановке, обнявшись, и плакали. Мимо шли люди с цветами, смеялись, спешили по своим делам. А они стояли и плакали — слезами надежды.
— Мама, — сказала Алиса наконец. — А давай его искать. Пойдём завтра в военкомат, в Красный Крест, к волонтёрам. Везде пойдём. Я всё узнала, пока тебя ждала.
— Пойдём, — кивнула мама. — Обязательно пойдём. Вместе.
Дорога домой
Они пошли через двор. Солнце уже село, зажглись фонари, снег поскрипывал под ногами. Где-то далеко запустили салют — кто-то праздновал Восьмое марта.
— Мам, — сказала Алиса. — А папа сейчас, наверное, тоже на небо смотрит. И думает о нас.
Мама подняла голову к тёмному небу, где кое-где проглядывали звёзды.
— Наверное, — ответила она. — Он всегда о нас думает. Где бы он ни был.
Они зашли в подъезд. Старый, обшарпанный, с разбитой лампочкой. Поднимались по лестнице медленно, держась за руки.
Дома Алиса включила чайник, накрыла на стол. Пирог, чай, сахар. Тюльпаны поставила в банку с водой.
— Красиво, — сказала мама.
— Ещё красивее будет, — ответила Алиса. — Когда папа вернётся.
Они пили чай и молчали. Потом Алиса достала зажигалку.
— Мам, можно зажечь?
— Зажигай.
Алиса чиркнула колёсиком. Огонь вспыхнул маленький, жёлтый, с синим язычком посередине. Они смотрели на него вдвоём, и в этом маленьком огне им обеим виделось что-то своё, сокровенное, тёплое.
— Папа, — прошептала Алиса. — Мы тебя ждём. Ты только вернись.
И ей показалось, что зажигалка в её руке чуть потеплела. Или это просто тепло её сердца.
Утро
Ночью Алисе приснился сон.
Ей приснилось, что она стоит на балконе их старой квартиры, а папа рядом, показывает на звёзды и говорит: «Вон там Большая Медведица, а вон там Малая. А вон та звезда, самая яркая, — наша. Она всегда будет светить тебе, где бы я ни был».
Алиса проснулась и улыбнулась.
За окном светало. Восьмое марта продолжалось.
На кухне мама уже жарила блины, пахло сгущёнкой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только по утрам, когда просыпаешься с надеждой.
— С праздником, дочка, — сказала мама, оборачиваясь. — С Восьмым марта.
— С праздником, мама, — ответила Алиса. — А пойдём сегодня искать папу?
— Пойдём, — твёрдо сказала мама. — Сразу после завтрака.
Они сели завтракать. За окном падал снег — последний, весенний, уже почти тающий. А на столе, в стеклянной банке, стояли два тюльпана — оранжевый и жёлтый. И пахло мимозой. Потому что мимозу мама купила утром, у тех же бабушек у метро.
Алиса потрогала зажигалку в кармане. Та была тёплой.
И она знала: всё будет хорошо.
Потому что есть любовь.
А любовь сильнее войны, сильнее плена, сильнее разлуки.
Она сильнее всего на свете.
Конец
подпишитесь и поставьте лайк мне будет приятно, так же можно при желании отправить донаты