Март — самое голодное время в сибирской тайге. Снег еще лежит, но уже начинает таять, превращая лесные тропы в месиво. Дичи почти нет — кто в спячке, кто еле жив после зимы.
Петр Емельянов сидел в сторожке и заполнял очередные бумаги. Тридцать лет в лесу научили его многому, но канцелярскую волокиту он так и не полюбил. За окном моросил мокрый снег, ветер завывал в трубе.
И вдруг он услышал другой звук.
Вой. Протяжный, тоскливый. Совсем не похожий на обычный волчий призыв к стае.
Петр подошел к окну. На опушке, метрах в пятидесяти от избушки, стояла волчица. Худая — ребра просвечивали сквозь шерсть. Двигалась вяло, словно каждый шаг давался с трудом.
— Что же ты так исхудала, милая? — пробормотал лесничий себе под нос.
Волчица не уходила. Стояла и смотрела на сторожку, время от времени тихо поскуливая. Никакой агрессии — только мольба.
Петр знал правила. Тридцать лет работы научили его главному: не вмешиваться в жизнь дикой природы. Не подкармливать хищников. Но что-то в этой волчице зацепило его. Может, то, как она держалась — с достоинством, несмотря на голод. Или глаза, в которых читалась не злоба, а усталость и надежда.
— Эх, была не была, — вздохнул Петр.
В морозильнике лежал хороший кусок лосятины — подарок от старого охотника Семеныча. Килограмма три, не меньше.
Лесничий вышел на крыльцо с мясом в руках. Волчица напряглась, но не убежала.
— На, красавица, — сказал Петр, кладя мясо на снег метрах в десяти от крыльца. — Поешь. Видно, что тебе несладко.
Он отступил и стал наблюдать.
Волчица осторожно приблизилась, схватила мясо и быстро отошла на безопасное расстояние. Улеглась и принялась есть — не жадно, но основательно.
— Давно не ела, — подумал Петр. — Интересно, где стая? Или выгнали?
Поев, волчица взяла остатки в зубы, посмотрела на человека долгим взглядом — словно запоминала. Потом развернулась и растворилась в сумеречном лесу.
На следующий день она вернулась.
Петр услышал знакомое поскуливание еще с утра. Выглянул в окно — волчица на том же месте. Ждет.
— Ну что, опять голодная? — усмехнулся он, доставая новый кусок.
Ритуал повторился. Мясо на снег, волчица осторожно подходит, забирает, отходит. Берет в зубы, благодарный взгляд — и исчезает в лесу.
Так продолжалось всю весну.
Несколько раз в неделю волчица приходила за едой. Постепенно она окрепла, шерсть заблестела, движения стали уверенными. Но близко к избушке не подходила — держала дистанцию.
— Умница, — говорил Петр, наблюдая за ней. — Знает, что людей бояться надо.
К маю она стала приходить реже. А в начале июня совсем исчезла.
— Ну что ж, — сказал Петр сам себе, — значит, дела наладились. Хорошо.
Он даже немного скучал по утренним визитам. Привык уже.
Прошло два месяца.
Июльское солнце прогрело тайгу, и лес ожил — запели птицы, зацвели цветы, появились ягоды. Петр вернулся с обхода и услышал знакомые звуки.
Волчий вой. Но не тоскливый, а какой-то торжественный.
Лесничий вышел на крыльцо и застыл.
На опушке стояла его волчица. Окрепшая, красивая. А рядом — два пушистых волчонка размером с крупных щенков.
— Ну надо же, — прошептал Петр. — Мамой стала.
Теперь все встало на свои места.
Волчица была беременной, когда приходила к нему за кормом. Голодная, ослабленная, она думала не только о себе, но и о будущих детях. И его мясо помогло ей выносить и выкормить потомство.
Волчица стояла гордо, а волчата игриво толкались рядом, изучая мир любопытными глазами. Один из них — поменьше — даже сделал несколько шагов к избушке, но мать тихо рыкнула, и малыш послушно вернулся.
Петр и волчица смотрели друг на друга несколько минут. В ее взгляде он читал благодарность — глубокую, искреннюю. Она привела показать ему детей, словно говоря: "Смотри, вот что получилось благодаря твоей доброте".
— Красавцы, — тихо сказал лесничий. — Растите большими и сильными.
Волчица завыла — не тоскливо, как прошлой весной, а мелодично, почти песенно. Волчата подхватили материнский голос своими тонкими голосками.
Эта песня длилась всего минуту, но Петру показалось, что он слушает самую прекрасную музыку на свете. Музыку благодарности, музыку жизни, которая продолжается.
Потом волчица повернулась и неторопливо пошла в лес. Волчата бежали рядом, то и дело оглядываясь на избушку. Один из малышей даже остановился и помахал хвостом — совсем как щенок.
— Иди, иди, — улыбнулся Петр. — Лес — ваш дом. А я буду помнить.
Он стоял на крыльцо, пока семейство не скрылось в зеленой чаще. Потом вернулся в избушку и сел за стол, но работать не мог. Перед глазами стояла картина: гордая волчица с детьми, их благодарный вой, доверие в глазах малышей.
Больше он их не видел.
Но иногда, особенно вечерами, до избушки доносился далекий волчий вой из глубины тайги. И Петр всегда улыбался, слушая эти звуки.
— Растут, — говорил он. — Хорошо растут.
Соседи-охотники рассказывали, что в том районе появилась новая волчья семья — мать с двумя подросшими волками. Умные, осторожные, людей не трогают, но и близко не подпускают.
— Правильно, — говорил Петр. — Дикими должны оставаться. Так лучше для всех.
Но в глубине души он гордился. Где-то в тайге бегали два молодых волка, которые могли бы не родиться, если бы не несколько килограммов мяса, отданных с добрым сердцем.
Этой зимой Петр заготовил мяса побольше. Не для волков — нет, кормить их больше не нужно. Они научились выживать сами. Просто на всякий случай. Мало ли кто еще придет к его избушке в поисках помощи.
Потому что в тайге действуют свои законы. И один из них — помогать тем, кто в беде. Неважно, человек это или зверь. Добро всегда возвращается, иногда самым неожиданным образом.
А где-то в глубине сибирских лесов волчья семья помнила запах доброго человека и обходила его участок стороной — не из страха, а из уважения. Потому что некоторые люди заслуживают благодарности.
