2049 год. Корпорация «Иммерсия» подарила миру технологию «Эмпатический интерфейс» — нейроимпланты, позволяющие чувствовать эмоции других людей как свои собственные. Технология, призванная искоренить одиночество, стала инструментом для создания «идеальных» пар, где уровень совместимости высчитывается алгоритмом. Лина — оператор калибровки, девушка, которая «настраивает» людей друг на друга. Её работа — сделать так, чтобы чужие чувства текли гладко, без помех. Она никогда не испытывала этого сама. Но однажды на её диагностическом столе оказывается молодой архитектор, чей имплант дает критические сбои. В попытке починить его, Лина случайно синхронизируется с его болью, и её мир, основанный на точных науках, рушится, уступая место чему-то живому и неподвластному расчету.
Лина поправила съезжающие на нос очки с дисплеем дополненной реальности. Цифры плыли перед глазами: частота сердечных сокращений, уровень кортизола, активность префронтальной коры. Пациент на смотровом кресле, молодой мужчина с растрепанными каштановыми волосами и заметной щетиной, даже не взглянул на неё. Он смотрел в одну точку на потолке.
— Марк Тарасов, 28 лет, — монотонно произнесла Лина, сверяясь с загруженным профилем. — Жалобы: апатия, потеря аппетита, бессонница.
— Не работает, — глухо ответил он, не меняя позы.
— Что именно не работает? — она коснулась сенсорной панели, запуская диагностику нейроинтерфейса. На голограмме засветилась сложная паутина его синаптических связей, искусственно усиленных имплантом «Эмпатия-7».
— Всё. Знаете это чувство, когда смотришь любимый фильм, который заставлял тебя плакать, а теперь просто смотришь на движущиеся картинки? Вот у меня так с жизнью.
Лина нахмурилась. «Эмпатический интерфейс» был спроектирован, чтобы соединять людей. Если он ломался, человек отключался не от сети, а от самого мира. Марк был красивым. Даже сейчас, измученный и осунувшийся, он обладал той породистой привлекательностью, которую Лина привыкла замечать, но не чувствовать. Она жила в мире цифр, и он был безопасным.
— Ваш имплант перегружен, — сказала она, вглядываясь в диагностику. — Пиковая активность фиксировалась три недели назад. Затем резкий спад. Похоже на эмоциональный выброс, за которым последовал «синдром отмены».
Марк наконец повернул голову и посмотрел на неё. У него были серые глаза, уставшие и глубокие, как море перед штормом.
— Три недели назад я расстался с девушкой. Мы были идеальной парой. Нам подобрал друг друга «Реестр Совместимости». Восемьдесят семь процентов. Мы чувствовали всё, что чувствует другой. А потом она ушла. Сказала, что процент упал до шестидесяти двух с новым знакомым. И я теперь... ничего не чувствую. Вообще.
Лина понимающе кивнула. Стандартная история века гиперэмпатии. Люди разучились строить чувства сами, передоверив это машинам. Они подключались к эмоциям партнера, как к стриминговому сервису.
— Я проведу калибровку, — сказала она, надевая тонкие диагностические перчатки. — Мне нужно синхронизировать ваш блок с эталонным сигналом, чтобы перезапустить рецепторы. Это может быть слегка... непривычно.
Лина подключила свой портативный анализатор к его височному импланту. Обычно она работала вслепую, считывая данные, но сама оставалась «вне сети». У неё не было импланта. Корпорация не рекомендовала это операторам, чтобы сохранять «клиническую объективность». Но сейчас сигнал Марка был настолько слаб и хаотичен, что автоматика не справлялась. Ей нужно было буквально почувствовать неисправность.
Нарушая протокол, Лина замкнула контур диагностики на свой собственный, биологический нервный узел. Она не ожидала ничего, кроме слабого покалывания статики.
В реальность ворвался ураган.
На неё обрушилась не боль — боль была физической, но это было нечто иное. Это была пустота. Звенящая, ледяная пустота вселенной, где раньше горели звезды. Мир вокруг поблек, звуки стали ватными, а сердце в груби сжалось в крошечную, умирающую точку. Лина почувствовала запах её духов — той женщины, что ушла. Услышала её смех, который теперь отдавался в висках мигренью. Она почувствовала, как это — быть им. Чувствовать себя сломанным настолько, что даже солнечный свет кажется насмешкой.
Лина резко отдернула руку, разрывая контакт. Её трясло. На глазах выступили слезы, хотя её собственный рассудок не давал ей причины для плача. Это были его слезы.
— Что вы... — Марк приподнялся на локте, глядя на неё с изумлением. Его серые глаза расширились. — Я вас почувствовал. На секунду. Ваш страх. И удивление. Кто вы?
— Я оператор, — выдохнула Лина, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. Внутри неё всё ещё билось чужое горе, пульсируя в такт с её собственным, только что пробудившимся, сердцем.
— Нет, — покачал головой Марк. — У операторов нет имплантов. А вы... вы были там. Со мной.
Лина молчала, пытаясь восстановить дыхание. Впервые за двадцать пять лет она не видела перед собой цифры и проценты. Она видела человека. Того, чья боль только что стала её болью.
— Это был сбой, — соврала она. — Диагностическое замыкание. Этого не должно было случиться.
— Но случилось, — настаивал он, и в его голосе впервые за весь сеанс появилась жизнь. — Вы единственная, кого я смог почувствовать за три недели.
С того дня Лина не могла работать, как прежде. Она видела Марка везде. Не его лицо, а ту пустоту в его груди. Она чувствовала её, как свою собственную. Она, девушка, выросшая в стерильных лабораториях, для которой чувства были просто набором химических реакций, вдруг поняла, что тоскует по незнакомому человеку.
Нарушая все инструкции, она нашла его в сети города. Он жил в старом районе, в доме у реки, который сам спроектировал и построил. Она пришла под предлогом контрольного осмотра.
— Я принесла патч для стабилизации, — сказала она, протягивая ему маленький диск, похожий на таблетку.
Марк взял его, но не стал использовать. Он смотрел на неё.
— Вы не спали, — заметил он. — У вас круги под глазами. Я вижу это. И я знаю, что это из-за меня. Я... чувствую вас сейчас. Не через имплант. Просто вижу.
Лина хотела возразить, но не смогла. С ним она теряла дар речи. Физика, математика, схемы — всё исчезало, оставляя лишь первобытное, пугающее чувство близости.
— Я не должна была этого делать, — прошептала она. — Я нарушила кодекс. Если в корпорации узнают, что я синхронизировалась с пациентом...
— То что? Уволят? — усмехнулся он. — Посадят в тюрьму за несанкционированную эмпатию?
— За вмешательство в работу нейросетей, — поправила она. — За то, что я... создала баг в системе.
— А если это не баг? — спросил Марк, делая шаг к ней. — Если это та самая вещь, которую ваши алгоритмы пытаются просчитать, но у них никогда не получается? Посмотри на меня, Лина.
Он впервые назвал её по имени.
Она подняла на него глаза. Между ними не было электрических сигналов, бегущих по проводам. Не было процентов совместимости, высчитанных суперкомпьютерами. Было только тепло его тела, которое она ощущала кожей, и запах кофе и древесной стружки, которым пахло в его мастерской.
— Я не знаю, как это работает, — честно призналась Лина. — Я учёный. Я привыкла всё объяснять.
— А может, это единственная вещь, которую не нужно объяснять? — он осторожно взял её за руку. Его пальцы были шершавыми, тёплыми, настоящими. — Может, это просто мы?
В ту ночь они не использовали импланты. Они сидели на полу его пустой квартиры с видом на реку, пили дешевое вино, и Лина рассказывала ему о квантовой запутанности, а он слушал так, будто это была самая прекрасная музыка на свете. И когда он поцеловал её, она не почувствовала никакого электрического разряда. Только тепло. Чистое, аналоговое, человеческое тепло.
Утром её ждал вызов от службы безопасности «Иммерсии».
— Лина Вэй, — сухой голос в динамике не предвещал ничего хорошего. — Нами зафиксирован несанкционированный контакт с пациентом Тарасовым. Ваши биометрические показатели в момент диагностики совпали на девяносто три процента. Объясните природу этого явления.
Лина посмотрела на спящего Марка, на свет, падающий на его лицо, на свои пальцы, которые он всё ещё сжимал во сне. Она улыбнулась. Впервые в жизни она не знала правильного научного ответа.
— Это баг, — прошептала она в трубку, глядя на любимого человека. — Самый прекрасный баг в моей жизни.