Лишь здесь высокая, пушистая трава. Немного пыльная, но всё же ярко-зелена она. Хоть буйной сочности прошла её пора, тому уж месяц или два. И не умытая росой, и кое-где былинки сохнут: лишь тронуты пастельной охры проседью слегка. Пуста поляна — нет ни птицы, ни зверья. Лишь ткач-паук, полуденных лучей тепло ловя, играет паутиной: с небесной высоты берёзы спускает сеть из серебра и путает, плетёт. Добычу ждёт. А вот и мотылёк вспорхнул последний. Как белоснежный твой платок за борт летел, ты помнишь? Всё, замер в паутине. Он пойман, он пропал, ему конец.
Какое мёртвое молчание. Слетевшего листа шуршание слышно и полёт осы там, на другом краю поляны. Глаз небу не поднять — нещадно слепит солнце. Как тогда…
Ты тыльной стороной ладонь ко лбу прикладывала, помнишь? Пыталась посмотреть вперёд на искры волн, на берега. И жмурилась так мило…
Весь лес, как терем расписной, в багрянце, в золоте, в лиловых жилах, в паутине. И я стою, заворожённый тишиной и ароматом одурманён... и той тобой.
«Откуда вы взялись? Я час назад о вас не знала. И жила без вас…» — сказала ты, я хорошо запомнил.
А пароход всё плыл, река кудрявилась протоками и камышом, вилась змеёй и словно искушала.
«Сойдём?»
«Вы сумасшедший…»
Всего два слова шёпотом, а в них вселенная огня, и жар в груди, и запылали щёки, и радость с робостью сплелись, и тайна с очевидностью играла.
«На первой пристани?»
Дрозд квохчет где‑то там, среди подседа, где листьев густота янтарной россыпью сияет. Скворцы весёлой стайкой пролетают.
И наша осень в золоте полей вскипела яростью страстей.
О пристань мягко стукнул пароход, поскрежетал бортами. Трясло, и палуба ходила ходуном, качало, и назад вдруг понесло. Едва ты не упала, помнишь? Вода ворчала, волной нахлынувши на брус морёный, стуча в него, вскипала, пенилась, звеня. Канат причальный пролетел, а следом громыхнули сходни…
А на заре лес всё ещё молчал, когда пурпурный всплеск рассвета назад, на пристань, нас с тобою провожал.
Вот прибыл пароход к последнему причалу, сошли на берег, мир утратил цвет. Брусчатка, смытая дождём, блестела бледным фонарём. В канале плавала луна. Черна и холодна была вода.
А здесь, в лесу, луна взошла высоко, роняя тени на росу, среди полян, среди осенней чащи помертвело. И холод искры серебра теперь иного высевал в поля. И тишина уже другая. Подлунной бледностью пугая, безумства морок наводя, в сыром тумане на поляну, обняв берёзу, налегла.
Кумач. Стрельба и крики. Походкой скорой из домов в дома сновали тени. Лишь серость маршем по проспекту сломанного мира шла. Не помню, где был я, где ты была. Смешалось, спуталось судьба. Всё кувыркалось и терялось, рвалось, вопило, плакало, плыло. А годы бедствий шли, и мы по ним бежали…
А лес всё видел и молчал. Кормил, поил своих бельчат, енотов, барсучат, лисиц, и стаи перелётных птиц, давая всем приют и кров. Он лишь менял в сезон покров и освежал наряд, и всякой твари он был рад.
Ты помнишь, как с тревожным чувством мы с холма спустились в город мачт, штабов, контор, складов, угля, товаров, рельсовых путей?.. По жидкой грязи среди сброда босяков, волов, нагруженных телег, под паровозный стон, сквозь взгляды брошенных коней.
Громадой чёрной возвышался пароход без вымпелов, без Родины, без флага, со сломанной, как у людей, судьбой. И без надежд. Любовь свою он оставлял на веки здесь, в порту. Был шум и гам, столпотворенье, треск лебёдок, ругань. На сходнях шумно, топот ног, погрузка тороплива — баулы, ящики, тюки…
Нас не пустили. Ты едва уже ходила.
«Тифозных гнать взашей!» — кричал полковник-комендант.
«Езжай один, спасайся».
«Никогда».
И снова пусто на поляне. Лес светом серым залитой, своей увядшей красотой как будто смерть для нас пророчит. Сова из-за ветвей хохочет. Вот сорвалась, и мягкими крыльями взмахнув, перелетев в кусты, оттуда смотрит круглыми глазами, вертя ушастой головой. А лес в оцепененье ждёт, прикрывшись мглой, наполнен сыростью гнилой.
Зазимок ночью выпал и таять стал. А кони ржали у причала, метались вдоль крутых брегов. И с высоты бросались в пену. Они не верили в измену, и плыли пароходам вслед, пока хватало сил и духа. Там есаул с кармы в коня стрелял покуда…
«Ты лес наш помнишь?» — вдруг спросила ты. «Он всё стоит и ждёт. Прошу, меня ты отпусти, дай мне свободу. И на поляне в нём похорони».
Прости же, лес! Меня прости! Был день тот ласковый, погожий, присыпан мягкою порошей, засеребрился мёртвый край. Там я сказал тебе — «прощай».
И вот уж больше сотни лет я прихожу к твоей поляне. Всё ниже холмик, тоньше крест. И только лес стоит безмолвно. Он ждёт меня, но я с тех самых пор — мертвец.