ВНИМАНИЕ: Данный текст является художественным произведением. Все персонажи, события и организации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными историческими событиями и документами являются случайными. Рассказ не претендует на историческую достоверность и предназначен исключительно для развлекательного чтения.
*Из архива Управления ФСБ по Калининградской области. Дело № А-317/56. Гриф секретности снят частично. Публикуется с сохранением стилистики и орфографии источника.*
Стенограмма беседы с майором госбезопасности в отставке Зотовым Александром Петровичем от 12 апреля 1956 года. Запись произведена собственноручно Зотовым А.П. по причине отсутствия стенографистки и особой деликатности темы. Присутствовали: полковник госбезопасности Корниенко В.С., подполковник медицинской службы Румянцев А.И.
ТИШИНА ПЕРЕД БУРЕЙ
Меня зовут Зотов Александр Петрович. Звание – майор госбезопасности в отставке. Пенсионер, инвалид второй группы. Год рождения – 1905-й. Происхождение – из рабочих. Беспартийный. Судимостей не имел.
Я понимаю, товарищ полковник, зачем вы пригласили меня в это учреждение. И присутствие товарища подполковника из медицинской службы мне тоже понятно. Вы хотите понять, в своем ли я уме. Хотите получить подтверждение или опровержение того, что я изложил в рапорте одиннадцать лет назад. Тогда, в сорок пятом, я написал правду, но не всю правду. Я утаил главное. Не потому, что боялся наказания. А потому, что сам не мог поверить собственным глазам. Я надеялся, что время все расставит по местам. Что найдется объяснение. Рациональное, материалистическое, как учит нас партия.
Но время не лечит, товарищ полковник. Оно делает рану только глубже.
Я прошу разрешения рассказывать по порядку. Так, как это было. Без спешки, без купюр. Мне семьдесят один год, сердце пошаливает, и я хочу, чтобы хоть кто-то узнал правду, прежде чем я отправлюсь к тем, кто уже по ту сторону.
Разрешите присесть? Благодарю.
Начну с того, что в Великую Отечественную я служил не в действующей армии. Моя служба проходила в особом отделе НКВД, затем в отделе «СМЕРШ», а к концу войны я командовал отдельным истребительным батальоном. Задача у нас была специфическая: мы шли сразу за наступающими частями Красной Армии, но занимались не поимкой диверсантов и шпионов в тылу. Нет. Наша цель была иной: архивы, лаборатории, научно-исследовательские институты противника. Все, что немцы создавали и накапливали годами, все, что они не успели вывезти или уничтожить, должно было достаться нам. Трофейная наука, трофейные технологии, трофейные секреты.
В моем подчинении находилось три отделения, общей численностью двадцать семь человек. Люди были подобраны тщательно. Никаких штрафников, никаких мобилизованных вчерашних колхозников. Сибиряки, потомственные охотники, прошедшие финскую кампанию. Каждый стоил десятка обычных бойцов.
Особо хочу выделить старшину Чумакова Егора Ильича. Мужик был кряжистый, лет сорока пяти, родом из-под Иркутска. Довоенная профессия – старатель. Он золото мыл на Лене, знал толк в тайге, в людях и, как ни странно, в технике. При этом Егор Ильич был человеком несуеверным, что для старателя редкость. Золотоискатели народ темный, в черта верят, в водяного, а Чумаков был материалист до мозга костей. Я уважал его за это.
Далее: сержант Кравчук Иван Степанович, украинец, родом из-под Саратова, но вырос в Сибири. Веселый, заводной парень, гармонист, душа компании. Пропал без вести осенью сорок третьего под Невелем. Но об этом позже.
Рядовой Копылов Алексей, из тверских, молодой совсем, двадцать лет, призван в сорок четвертом. Парень тихий, задумчивый, даже какой-то мечтательный. Я его недолюбливал поначалу – казался мне слишком нежным для такой работы. Но он проявил себя в деле: снайпер от Бога, глаз-алмаз, спокойный, выдержанный. Мать у него была из тверских старообрядцев, отец погиб под Москвой.
Были еще рядовые Ситников Петр, Зайцев Николай, сержант Верещагин Михаил – всех и не перечислишь. Люди как люди. Солдаты.
В апреле сорок пятого наш батальон дислоцировался в районе Раушена – ныне это Светлогорск, курортный городок. Немцы отступали так быстро, что бросали все. Поместья, лаборатории, склады. Мы работали сутками, прочесывая местность, опечатывая находки, составляя описи.
И вот двадцатого апреля, числа я точно не помню, а может и не хочу помнить, поступил сигнал от полевой контрразведки «СМЕРШ».
Прибыл к нам капитан Ковалев, молодой, щеголеватый, с усиками. Привез языка. Языком оказался перепуганный старик в форме фольксштурма, лет шестидесяти пяти, бывший аптекарь из Кенигсберга. Звали его, кажется, Франц Винтер. Он сидел в нашем расположении, трясся мелкой дрожью и пил кипяток кружку за кружкой.
– Товарищ майор, – сказал Ковалев, поигрывая трофейным портсигаром, – этот старый хрен такое рассказывает, что хоть святых выноси. Я его уже два дня трясу – боится. А вчера раскололся. Говорит, что в лесу, километрах пятнадцати отсюда, есть объект, куда даже фрицы свои боялись соваться.
Я приказал привести старика. Винтер вошел, сгорбившись, и залепетал на ломаном русском, перемежая немецкими словами.
– Пан офицер, я честный немец, я аптекарь, я не нацист, я не стрелял, я больной старик...
– Ближе к делу, – оборвал я его. – Что за объект?
Винтер замялся, оглянулся на капитана Ковалева, потом заговорил тихо, почти шепотом:
– Das ist verbotenes Gelände. Запретная зона. Там старый форт, еще кайзера Вильгельма. В войну его забрали эти... – он понизил голос до шепота, – diese schwarzen Männer. Черные люди. Из «Аненербе».
Я переглянулся с Ковалевым. Про «Аненербе» – «Наследие предков» – мы знали. Эсэсовская научная организация, занимавшаяся оккультизмом, древней историей и прочей чертовщиной. Наше начальство относилось к этому скептически, но приказы были четкие: захватывать все, что связано с этой конторой.
– Что они там делали? – спросил я.
Винтер затряс головой:
– Я не знаю, пан офицер. Никто не знает. Туда привозили русских пленных. Много пленных. Строителей, инженеров. И еще привозили ящики. Тяжелые ящики. Из самого Берлина. А потом... потом оттуда никто не выходил. Вообще никто.
– Как это никто? – усмехнулся Ковалев. – Охрана же была?
– Была, – кивнул Винтер. – Целый батальон СС. Но они тоже... не выходили. То есть выходили, но не те. – Он замолчал, подбирая слова. – Я слышал от одного солдата, который был в карауле у внешнего периметра. Он рассказывал, что внутри форта что-то случилось. Какая-то авария. Или эксперимент. Люди сходили с ума. Они выбегали наружу с криками, стреляли друг в друга. А потом немцы привезли бетон и заложили главный вход. Но не все выходы...
Старик замолчал и уставился в пол.
– Что дальше? – поторопил я.
– А дальше, пан офицер, – прошептал Винтер, – дальше эти места стали проклятыми. Местные жители обходят лес за три километра. Говорят, что по ночам там слышны голоса. Голоса на русском языке. Пленные поют песни. А иногда... иногда из-под земли выходит свет. Странный свет, как северное сияние, только из-под земли.
Ковалев хмыкнул:
– Старик сказки рассказывает. Товарищ майор, я бы не обращал внимания, но в документах, которые мы изъяли в гестапо Кенигсберга, есть упоминания об этом объекте. Кодовое название "Das Gitter" – "Решетка". Степень секретности – высшая. Даже местное командование вермахта не имело туда доступа.
Я задумался. Сигнал мог быть ложным, мог быть провокацией. Немцы перед крахом часто минировали свои секретные объекты или оставляли засады. Но приказ есть приказ.
– Сколько у тебя людей? – спросил я Ковалева.
– Десять бойцов, – ответил капитан. – Но я бы предпочел, чтобы вы, товарищ майор, взяли это на себя. У вас батальон, у вас опыт. А мы прикроем.
Я усмехнулся: капитан был неглуп, но осторожен.
Решено было брать мой личный резерв – взвод автоматчиков под командованием старшины Чумакова. Десять человек, проверенных, надежных. Плюс я сам. Ковалев выделил двух связистов и санитара, но я отказался – лишние люди будут мешать.
Выдвигались на рассвете двадцать первого апреля.
ВРАТА
Ночь перед выходом я почти не спал. Ворочался на раскладушке, слушал, как за тонкой фанерной стеной храпит Чумаков. Мысли лезли в голову разные. Вспоминалась довоенная жизнь, Москва, служба в НКВД на Лубянке. Спокойная была жизнь, размеренная. А тут война, кровь, смерть, и вот теперь еще эти немецкие фокусы с "Наследием предков".
Поднял людей затемно. Позавтракали сухим пайком, проверили оружие. Автоматы ППШ, у каждого по три запасных диска, гранаты Ф-1, у меня еще был трофейный "вальтер" в кобуре. Старшина Чумаков, помимо автомата, тащил рацию и ящик с тротилом – мало ли что.
Выдвинулись на двух трофейных "опелях". Ехали по разбитым лесным дорогам, то и дело объезжая воронки. Лес стоял серый, мокрый, апрельский. Снег уже сошел, но земля была сырой, и машины буксовали.
Километров через десять дорога кончилась совсем. Дальше шла пешком, по азимуту, ориентируясь по карте, которую дал Ковалев. Карта была немецкой, подробной, с отметками. Примерно через час ходу Чумаков, шедший впереди, поднял руку:
– Товарищ майор, впереди колючка.
Точно. Лесная просека, а на ней – ржавая колючая проволока в три ряда. Местами проволока была порвана, столбы повалены. Похоже, немцы уходили отсюда в спешке и даже не минировали подходы.
Прошли через проход. Дальше лес стал гуще, мрачнее. Сосны стояли высокие, старые, почти без подлеска. Тишина стояла звенящая. Даже птицы не пели. И чем дальше мы углублялись, тем сильнее становилось ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Я оглядывался – никого. Бойцы тоже поглядывали по сторонам, сжимая автоматы.
– Чумаков, – тихо позвал я, – чуешь что?
– Чую, товарищ майор, – так же тихо ответил старшина. – Воздух здесь какой-то... тяжелый. Дышать трудно. И тишина нехорошая.
И тут мы увидели форт.
Он вырастал из земли постепенно, как огромный гриб. Холм, поросший мхом и молодым сосняком, а в него врезаны массивные бетонные стены, потемневшие от времени. Старая кайзеровская постройка, переделанная и укрепленная. Вход – массивная стальная дверь, покрытая ржавчиной, была приоткрыта. Чуть-чуть, на ладонь. Из щели тянуло теплом. Вокруг – ни души, ни следа недавнего пребывания.
– Обходим с флангов, – скомандовал я. – Чумаков, бери троих, заходи слева. Верещагин, ты справа. Я с Копыловым и Ситниковым – в центр. Остальные – прикрытие снаружи. Смотреть в оба, не шуметь. По моей команде – заходим.
Обход ничего не дал. Никаких других входов или окон не было – сплошной бетон, уходящий глубоко в землю. Только главная дверь.
Я подошел к ней, прислушался. Тишина. Только легкий гул откуда-то изнутри. Не механический, не похожий на работу генератора. Скорее, это напоминало звук огромной раковины, прижатой к уху – гул крови, пульс самой Земли.
– Заходим, – сказал я и толкнул дверь.
Она открылась легко, бесшумно, словно ее смазывали вчера. За ней была темнота. Абсолютная, непроницаемая. Мы включили фонарики. Лучи выхватили бетонные стены, уходящий вниз коридор, ржавые трубы под потолком. Пол был сухим, хотя вокруг стояла апрельская слякоть. И запах... запах был странный. Пахло озоном, как после сильной грозы, и еще чем-то сладковатым, приторным. Лекарствами? Или разложением?
– Вниз, – скомандовал я. – Держать строй. Чумаков, ты замыкающий.
Мы начали спуск. Лестница винтовая, ступени металлические, не скрипят. С каждым шагом гул усиливался. Становилось теплее. Сняли шапки, расстегнули воротники.
Первый ярус. Второй. Третий. На третьем ярусе коридор раздваивался. Налево – складское помещение с ящиками. Направо – лаборатория.
Я решил сначала осмотреть склад. Ящики были деревянными, с маркировкой "Ahnenerbe" и свастикой. Вскрыли один. Там были какие-то приборы, непонятные, с ламповыми панелями и зеркальными линзами. Другой ящик – книги. Старые, в кожаных переплетах, на непонятных языках. Третий – пуст. Только на дне – странный металлический обруч с креплениями, похожий на нимб или антенну.
– Что за хрень? – спросил Ситников, вертя в руках обруч.
– Положи, где взял, – приказал я. – Потом разберемся.
Прошли в лабораторию. Здесь было просторнее. Столы с химической посудой, разбитые колбы, перевернутые стулья. На стенах – схемы и чертежи, испещренные немецкими надписями. В центре – большой металлический стол с ремнями. Похоже на операционный.
– Пытки, – мрачно сказал Верещагин, кивая на стол.
– Не похоже, – покачал головой Чумаков. – Слишком чисто. Скорее, медицинские опыты.
На полу валялись разбросанные бумаги. Я поднял одну. Это был отчет на немецком, напечатанный на машинке. Я владел немецким, читал свободно. Первые строки заставили меня похолодеть:
"Протокол эксперимента № 17. Цель: создание устойчивого портала между физическим миром и предполагаемым "тонким планом". Испытуемый: военнопленный № 1412, Иванов Петр, русский. Результат: частичная материализация субъекта из "тонкого плана". Продолжительность контакта: 47 секунд. Испытуемый скончался от остановки сердца. Вывод: необходима дополнительная настройка резонаторов."
– Товарищ майор, – окликнул меня Копылов. – Там дальше свет.
Я спрятал бумагу в карман. Действительно, в конце лаборатории была еще одна дверь, приоткрытая. Из щели струился слабый, пульсирующий свет. Не электрический – какой-то голубоватый, холодный.
– Всем приготовиться, – тихо сказал я. – За мной.
Мы вошли в круглый зал с высоким куполом. Стены были покрыты металлическими пластинами, исчерченными рунами и странными символами. В центре стояла конструкция, от которой захватывало дух.
Два огромных вогнутых зеркала, направленных друг на друга. Между ними висела пустота. Она не была черной. Она не была белой. Она была никакой. Глаз просто отказывался фокусироваться на этом пространстве. Казалось, что там, между зеркалами, находится кусок ночного неба, хотя над нами было двадцать метров бетона и земли. И в этой пустоте что-то двигалось. Медленно, плавно, как рыбы в аквариуме.
– Мать честная, – перекрестился Верещагин, старообрядец. – Это же врата адовы.
– Заткнись, – оборвал его Чумаков, но голос у него дрогнул. – Товарищ майор, что это?
Я не успел ответить. В этот момент из пустоты между зеркалами вышел человек.
ВСТРЕЧА
Он был в рваной гимнастерке, без ремня, босой. Лицо землисто-серое, глаза закрыты. Он шел медленно, как сомнамбула, и, сделав шаг из пустоты, открыл глаза.
Это был Кравчук. Иван Кравчук. Мой сержант, пропавший без вести осенью сорок третьего под Невелем.
На мгновение мне показалось, что я сошел с ума. Или сплю. Я зажмурился, открыл глаза – он стоял в двух метрах от меня и смотрел прямо на меня. Сквозь него просвечивали плиты пола.
– Иван... – выдохнул я.
– Товарищ майор, – сказал Кравчук. Голос его звучал глухо, как из бочки. – Не ходите туда. Там наши.
И он указал рукой себе за спину, в пустоту между зеркалами.
Я оглянулся на бойцов. Они стояли, вжавшись в стены, сжимая автоматы. У Ситникова тряслись руки. Чумаков побледнел, но держался.
– Кравчук, – снова начал я, – ты... ты живой?
– Живее некуда, – усмехнулся он горько. – И мертвее некуда. Я там, – он кивнул на пустоту, – и здесь. Одновременно. Они научились разрывать людей пополам. Душу – туда, тело – сюда. А потом поняли, что душа без тела сильнее. И стали делать солдат. Мертвых солдат.
– Кто "они"? – спросил Чумаков, подходя ближе.
– Немцы, – ответил Кравчук. – Ученые из "Аненербе". Они нашли это место. Здесь, под землей, есть разлом. Тонкое место между мирами. Они построили машину, чтобы управлять этим разломом. Хотели создать армию призраков. Неуязвимых солдат, которые проходят сквозь стены. Но что-то пошло не так. Машина сломалась. Разлом открылся слишком широко. И оттуда полезло такое... – он замолчал, лицо его исказилось ужасом. – Немцы сбежали. Заколотили входы. А мы остались. Там, внутри. Тысячи наших пленных. И немцы тоже. Все, кто погиб в этом разломе, не могут уйти. Они застряли между мирами.
– Но ты вышел, – заметил я. – Как?
– Я не вышел, – покачал головой Кравчук. – Меня послали. Те, кто там, внутри. Они чувствуют, что война кончается. Чувствуют нашу победу. И просят... просят помочь.
– Чем помочь? – спросил я.
– Закрыть это, – Кравчук указал на зеркала. – Навсегда. Разрушить машину. Тогда разлом схлопнется. И мы... мы упокоимся.
В этот момент из пустоты донесся звук. Сначала тихий, потом все громче. Это был хор. Многоголосый мужской хор, поющий "Варяга". Тысячи голосов, сливающихся в единый мощный гимн.
Из черноты начали выходить люди. Десятки, сотни людей. Солдаты в красноармейской форме, в ватниках, в бушлатах. Они шли медленно, как во сне, с закрытыми глазами. Они были прозрачными, сквозь них просвечивали стены. Но они шли. И пели.
За ними, в глубине, виднелись другие силуэты. Немецкие солдаты в серой форме, эсэсовцы в черном. Они тоже были прозрачными, но двигались агрессивно, зло, пытаясь прорваться вперед. Между двумя группами шла невидимая битва. Наши сдерживали немцев, не давая им прорваться к выходу.
– Видите? – сказал Кравчук. – Они воюют и там. Третий год воюют. Не дают фашистам вырваться в ваш мир. Если эти, – он кивнул на эсэсовцев, – вырвутся, они будут здесь. Настоящие. Призраки с оружием. И их не остановить пулями.
Я смотрел и не верил своим глазам. Среди прозрачных фигур я узнавал лица. Вот старший лейтенант Громов, погибший под Ржевом. Вот политрук Соколов, которого я знал еще по финской. Вот совсем молоденький паренек, почти мальчик, в форме ополченца. Они стояли плечом к плечу, живые мертвецы, и пели.
А из темноты за их спинами рвались наружу другие. Черные, злые тени с горящими глазами. Они бились о невидимую стену, которую держали наши, и медленно, но верно продавливали ее.
– Что нужно делать? – спросил я, уже понимая, что не уйду отсюда, не попытавшись помочь.
– Машина, – ответил Кравчук. – Ее нужно взорвать. Там, – он указал на пульт управления у стены, рядом с зеркалами. – Красная кнопка. Аварийное отключение. А потом взорвать все к чертям.
Я оглянулся на Чумакова. Старшина смотрел на меня с каменным лицом.
– Приказывайте, товарищ майор, – сказал он.
– Чумаков, закладывай тротил под машину. Верещагин, прикрываешь. Копылов, Ситников – охраняете вход. Я иду к пульту.
– Товарищ майор, – остановил меня Кравчук. – Там, у пульта, охрана. Немцы. Мертвые. Они тоже там. Они не дадут вам подойти.
– А ты? – спросил я.
– Я пойду с вами. Я прикрою.
И мы пошли.
БИТВА НА ПОРОГЕ
Подойти к пульту оказалось не так просто. Между нами и целью стояла стена из прозрачных фигур в черной эсэсовской форме. Они не двигались, просто стояли, но стоило нам приблизиться, как они ожили.
Первый бросился на меня. Я вскинул автомат, дал очередь. Пули прошли сквозь призрака, не причинив ему вреда, и засвистели по залу, высекая искры из металлических стен. Одна чуть не попала в Чумакова.
– Бесполезно! – крикнул я.
– Не пулями! – крикнул Кравчук. – Верой! Думайте о них как о врагах! Представьте, что вы их убиваете! Они боятся нашей веры!
Я не понял тогда, что он имел в виду. Но Чумаков понял. Старообрядец Верещагин, который крестился каждую минуту, вдруг шагнул вперед, вытянул руку с двуперстным крестом и громко, нараспев произнес:
– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Изыдите, проклятые!
Призрак эсэсовца замер, заколебался, как марево над костром, и... исчез. Просто растворился в воздухе.
– Работает! – заорал Ситников. – Ребята, крестите их!
И началось. Мы, люди в форме НКВД, атеисты и комсомольцы, крестили призраков фашистов. Кто умел, кто не умел, но все повторяли жест Верещагина. И призраки таяли, как снег на солнце.
Но их было много. Сотни. Они лезли из всех щелей, из темноты, из-за зеркал. Они кричали беззвучно, но от их криков закладывало уши. Они тянули к нам руки, и эти руки, призрачные, становились почти материальными, хватали нас за горло.
Копылов упал. Один из призраков схватил его за шею и душил, душил. Парень хрипел, синел на глазах. Ситников бросился к нему, но его самого схватили двое.
– Чумаков! – заорал я. – Тротил! Быстро!
Старшина, пробиваясь сквозь толпу призраков, полз к машине, волоча за собой ящик с взрывчаткой. Вокруг него кипела невидимая битва. Кравчук и другие наши мертвецы отбивали его от наседающих эсэсовцев. Они дрались врукопашную, призраки с призраками, и от их ударов летели искры, как от удара кремня о кресало.
Я добрался до пульта. Красная кнопка была под стеклом. Я разбил стекло прикладом и нажал.
В зале что-то изменилось. Гул усилился, перешел в визг. Зеркала засветились ярче, пустота между ними заклубилась, как кипящая смола. Из нее полезли руки. Тысячи рук. Солдатские, женские, детские. Они тянулись к нам, цеплялись за края реальности, пытаясь вырваться.
– Все! – заорал Чумаков, устанавливая тротил. – Уходим! У меня три минуты!
– Отходим! – скомандовал я.
Мы бросились к выходу, подхватив полузадушенного Копылова. Ситников, бледный как смерть, бежал сам, спотыкаясь. Верещагин бежал последним, непрерывно крестясь.
Кравчук и другие наши призраки остались. Они стояли плечом к плечу перед кипящей пустотой, не давая вырваться наружу тому, что рвалось оттуда.
– Иван! – крикнул я, обернувшись. – Идем с нами!
Он покачал головой:
– Не могу, товарищ майор. Я здесь командир. Мне нужно держать строй. Прощайте. И передайте... передайте моей Марусе, в Саратов, что я ее люблю. И что я не сдался. Ни тогда, в сорок третьем, ни сейчас.
Он улыбнулся. И шагнул обратно в строй, к своим мертвецам.
Мы бежали по лестнице, задыхаясь, срывая ногти о ржавые ступени. Сзади нарастал гул. Стены тряслись. Пол под ногами ходил ходуном.
Первый ярус. Второй. Третий. Вот она, дверь, ведущая наружу!
Мы вывалились из форта, упали на сырую землю, жадно хватая ртом воздух. И тут же под нами ухнуло. Глухо, мощно, словно великан ударил кулаком из-под земли.
Форт осел, провалился внутрь себя. Из образовавшейся воронки вырвался столб голубоватого света, ударил в небо и погас. Стало тихо. Только где-то далеко закричала птица.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Мы сидели на земле, грязные, оборванные, контуженные, и молчали. Минут пять никто не мог вымолвить ни слова.
Потом Чумаков достал кисет, свернул цигарку дрожащими руками, закурил.
– Товарищ майор, – сказал он хрипло, – что это было?
– Не знаю, Егор Ильич, – честно ответил я. – Не знаю.
– А Кравчук? – спросил Копылов, потирая шею. – Он же погиб в сорок третьем. Я сам видел похоронку.
– Видел, – согласился я. – А сегодня он нас спас.
Подошел Верещагин, перекрестился на осевший холм:
– Упокой, Господи, души усопших раб твоих, вождей и воинов, за веру и отечество живот свой положивших...
– Хватит, – оборвал его Чумаков. – Товарищ майор, что в рапорте писать будем?
Это был главный вопрос. Что писать в рапорте? Про призраков? Про мертвых солдат, которые воюют в подземелье? Про Кравчука, который пришел с того света?
– Будем писать, что нашли секретную лабораторию «Аненербе», – сказал я медленно. – Что немцы проводили там опыты над людьми. Что при отступлении заминировали объект. Мы успели вынести часть документов. Остальное взорвали, чтобы не досталось врагу.
– А Кравчук? – спросил Копылов.
Я посмотрел на молодого бойца. В его глазах стояли слезы.
– Кравчук, – сказал я твердо, – погиб смертью храбрых в сорок третьем. И мы почтим его память.
Мы вернулись в расположение к вечеру. Капитан Ковалев встретил меня встревоженный:
– Товарищ майор, мы слышали взрыв. Что там? Целы?
– Целы, – ответил я. – Лабораторию взорвали. Вот документы.
Я протянул ему те бумаги, что подобрал на полу. Ковалев пробежал глазами, присвистнул:
– Ни фига себе... Это ж надо, чем они тут занимались. Аненербе... Ну, спасибо, товарищ майор. Хорошая работа.
Он ушел. А я сел писать рапорт. Писал долго, старательно, подбирая слова. Писал про лабораторию, про опыты, про взрыв. И ни слова про Кравчука, про призраков, про ту битву, которую мы видели.
Рапорт приняли. Начальство похвалило. Документы отправили в Москву. А мне дали отпуск – поправить здоровье после контузии.
Но здоровье не поправлялось.
Часть шестая. ПОСЛЕДСТВИЯ
Сорок шестой год. Мы вернулись в Союз. Демобилизация. Я получил квартиру в Подмосковье, пенсию, инвалидность. Вроде бы живи и радуйся. Но не радовалось.
Каждую ночь мне снился один и тот же сон: зал с зеркалами, пустота между ними и строй прозрачных солдат во главе с Кравчуком, которые смотрят на меня и ждут. Чего ждут – не знаю.
Я пытался забыть. Пытался убедить себя, что это была галлюцинация, массовый психоз, действие газов, которые немцы распыляли в лаборатории. Но Копылов не давал забыть.
Он приехал ко мне в сорок седьмом. Худой, бледный, глаза запали.
– Товарищ майор, – сказал он, – я не могу спать. Он мне снится каждую ночь. Кравчук. Стоит и смотрит.
– И мне снится, – признался я. – Что делать будем?
– Не знаю, – покачал головой Копылов. – Может, сходить к батюшке? Верещагин говорит, что надо отпевание заказать по всем погибшим.
– Ты с ума сошел, – усмехнулся я. – Мы офицеры НКВД. Какое отпевание?
– А какая разница? – горько спросил Копылов. – Им там, – он ткнул пальцем в пол, – не важно, офицеры мы или нет. Им важно, что мы их видели и ничего не сделали.
– Что мы могли сделать? – возразил я. – Мы взорвали машину. Мы закрыли проход.
– Закрыли? – Копылов посмотрел на меня странно. – А я вот не уверен. Мне кажется, он не закрылся. Просто завалило вход. А они там остались. Наши и не наши. И воюют до сих пор.
Я промолчал. Потому что думал так же.
Копылов уехал. А через два года пришло письмо от его матери. Старообрядка, грамотная, писала коряво, но с болью:
"Александр Петрович, ради Бога, простите, что беспокою. Сыночек мой, Алешенька, повесился. Оставил записку: "Мама, прости. Я туда, к своим. Там наши. И Кравчук зовет. Они не могут без меня. Я должен держать строй". Что это значит, Александр Петрович? Что за строй? Вы ж были его командиром, может, знаете? Приезжайте, ради Христа, похоронить помогите..."
Я поехал. Похоронил Алексея Копылова на деревенском кладбище под Тверью. Поставил крест, как просила мать. И долго стоял у могилы, думая о том, что сказал парень перед смертью: "Я должен держать строй".
Он ушел туда. К ним. В тот проклятый подземный гарнизон.
ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ
Пятьдесят шестой год. Прошло одиннадцать лет. Я старый, больной человек. Война вытянула из меня все соки. Но тот апрельский день сорок пятого я не забыл и не забуду никогда.
Вчера меня вызвали. Приехал черный воронок, отвез в Москву, в учреждение на Лубянке. Принял полковник Корниенко. С ним подполковник медицинской службы Румянцев – видимо, психиатр.
– Товарищ майор, – сказал полковник, – мы ознакомились с вашим рапортом от сорок пятого года. И с показаниями, которые давал рядовой Копылов перед смертью. У нас есть вопросы.
Я молчал. Что я мог сказать?
– Расскажите все, – мягко попросил Румянцев. – Без утайки. Мы здесь не для того, чтобы судить. Мы хотим понять. Поймите, Александр Петрович, подобные случаи... они не единичны. После войны мы сталкивались с разными феноменами. "Аненербе" оставило много загадок. Нам нужна правда. Вся правда.
И я рассказал. Все, как было. Про форт, про зеркала, про Кравчука, про призраков, про битву на пороге. Про Копылова, который ушел за ними.
Когда я закончил, в кабинете стояла тишина. Полковник Корниенко смотрел в окно. Румянцев писал что-то в блокноте.
– Вы верите мне? – спросил я.
Корниенко повернулся. Лицо его было непроницаемым.
– Дело не в вере, товарищ майор. Дело в фактах. Мы проверили координаты. В том районе действительно есть аномалия. Геологоразведка в пятидесятом году зафиксировала сильные магнитные возмущения. На поверхность выходят странные породы, которых нет в округе. И местные жители... они обходят это место стороной. Говорят, что по ночам слышат пение. По-русски поют. "Варяга" поют.
У меня перехватило дыхание.
– Значит, они там? Все еще там?
– Мы не знаем, – ответил Румянцев. – Мы направим экспедицию. Но это сложно. Требуется специальное оборудование, специалисты... Не уверен, что нам разрешат.
– Разрешат, – сказал Корниенко. – Если это правда, если немцы действительно нашли способ... Это меняет всё. Понимаете, Александр Петрович? Всё.
Он встал, подошел ко мне:
– Вы герой, товарищ майор. Вы сделали то, что должны были сделать. Спасибо за службу.
Я вышел из кабинета на ватных ногах. Меня отвезли домой. А сегодня я пишу это. Чтобы осталось. Чтобы знали.
Ночью мне снова приснился сон. Кравчук. Он стоял перед строем прозрачных солдат. За его спиной была бесконечная серая равнина, над которой висело черное небо без звезд. А вдали, на горизонте, клубилась тьма, из которой рвались наружу тени.
– Держим строй, товарищ майор, – сказал Кравчук. – Пока держим. Но тяжело. Копылов пришел, помог. Спасибо, что отпустили. А вы там... вы живите. И помните. Мы не зря.
Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. На стене тикали часы. За окном светало.
Я подошел к окну, посмотрел на просыпающуюся Москву. Где-то там, далеко, под руинами старого форта, стоял строй. Русский строй. Мертвые солдаты, не сдавшиеся врагу. Не сдавшиеся даже смерти.
И я понял: они там навсегда. Потому что это наша земля. Наша история. Наша война. И те, кто погиб за нее, не уходят совсем. Они остаются. Стоят в дозоре. Держат строй.
Подпись: майор госбезопасности в отставке Зотов А.П.
Конец документа.
Ниже приписка от руки другим почерком:
*«Дело № А-317/56. Заключение комиссии.*
Заслушав показания майора госбезопасности в отставке Зотова А.П., изучив приложенные документы и материалы геологоразведки, комиссия пришла к следующим выводам:
- Майор Зотов А.П. не страдает психическими заболеваниями, его показания последовательны и логичны.
- Зафиксированные геологоразведкой аномалии в указанном районе подтверждаются инструментально.
- Учитывая стратегическую важность возможного открытия, рекомендовать вышестоящему командованию организовать секретную экспедицию для обследования объекта.
Однако в связи со сложной международной обстановкой и отсутствием необходимых специалистов, вопрос об экспедиции отложить на неопределенный срок.
Материалы дела сдать в архив особого учета. Гриф секретности установить "Совершенно секретно. Особой важности". Срок хранения – постоянно.
Председатель комиссии полковник госбезопасности Корниенко В.С.
Член комиссии подполковник медицинской службы Румянцев А.И.
15 апреля 1956 года.
Москва, Лубянка»
__________________________________________________________________________________________
*В 1991 году, при частичном рассекречивании архивов КГБ, дело № А-317/56 попало в комиссию по передаче документов. Дальнейшая судьба дела неизвестна. По неподтвержденным данным, в 2002 году частная немецкая экспедиция якобы обнаружила в лесах под Светлогорском остатки старинного форта. Участники экспедиции отказались давать комментарии, сославшись на подписанные обязательства о неразглашении. Местные жители по-прежнему обходят то место стороной и утверждают, что иногда, в тихую погоду, из-под земли доносится пение. По-русски поют. "Варяга".*