Похожая модель: сырьё, пространство. Разная модель распределения — и разный итог.
Представьте двух горняков. Один работает на угольной шахте в Квинсленде. Другой — в Кемерово. Оба добывают уголь из земли. Оба работают в тяжёлых условиях. Оба добывают то, за чем едут танкеры и сухогрузы с другого конца Земли.
Только жизнь у них получилась разная.
Горняк из Квинсленда зарабатывает в среднем около $130 000 в год — по местным меркам крепкий средний класс. Свой дом, дети в школе с бассейном. Если прихватит сердце — приедет скорая, сделают операцию, выпишут домой. Счёта не будет.
Горняк из Кемерово получает 80 000–100 000 рублей в месяц. Звучит неплохо — пока не переводишь в доллары по нынешнему курсу: примерно $10 500–13 000 в год. И пока не смотришь на статистику здоровья по региону: Кузбасс — один из лидеров по смертности от сердечно-сосудистых заболеваний. Не потому что люди там едят неправильно. Потому что работа такая.
Уголь одинаковый. Земля похожая. Всё остальное расходится кардинально — и дело не в том, сколько угля в земле. Дело в том, куда деваются деньги после того, как его оттуда достали.
Вопрос не в том, есть ли у страны ресурсы. Вопрос в том, по какой трубе текут деньги от их продажи — и где эта труба заканчивается.
На бумаге — почти близнецы
Огромные территории — и народу на них немного. Главное занятие и там, и там — достать что-то из земли и продать: уголь, газ, железную руду, нефть, металлы. Обе в мировом топ-15 по размеру ВВП. Обе продают сырьё прежде всего Китаю.
И тем не менее: ВВП на душу населения в 2024 году — Австралия около $61 000, Россия около $14 800. Разрыв в четыре с лишним раза.
Значит, дело не в том, сколько ресурсов в земле. Дело в том, что происходит после.
Австралийский парадокс: богатая страна, которая могла быть богаче
В Австралии есть правило: хочешь добывать — плати штату, на чьей земле копаешь. Называется это роялти. Не абстрактный налог в общий котёл, а конкретный процент от каждой тонны, который оседает в региональном бюджете. Отсюда — новые больницы в Перте, дороги в Квинсленде, оборудование в школах Западной Австралии. В 2022–2023 годах горнодобывающая отрасль отдала $31,5 млрд роялти и ещё $42,5 млрд корпоративных налогов. Деньги дошли до людей.
Но есть другая история — про газ. В 2024 году 56% австралийского экспортного газа ушло за рубеж без единого цента роялти и ресурсного налога. Компании зарабатывали рекордные прибыли и платили своим рабочим примерно столько же, сколько в ресторанном бизнесе. А дивиденды текли к акционерам BHP и Rio Tinto — инвесторам со всего мира, а не австралийцам.
Самое болезненное сравнение — с Норвегией. Та направила нефтяные доходы в суверенный фонд. Сейчас он стоит $1,8 трлн — около $340 000 на каждого норвежца. Австралия не смогла: деньги были нужны сейчас, штатам, на текущие расходы. Фонда нет.
Австралийская модель лучше российской — но значительно хуже той, которой она могла бы быть. Большая часть природной ренты всё равно утекает. Просто — к акционерам, а не в личные офшоры.
Неожиданный разворот: Австралия тоже падала — семь кварталов подряд
С 2023 по середину 2024 года ВВП Австралии на душу населения падал семь кварталов подряд. Для развитой экономики — беспрецедентно. По росту стоимости жизни относительно зарплат страна оказалась худшей среди всех стран ОЭСР.
Сидней и Мельбурн — мировой топ-5 самых недоступных городов по жилью. Горнодобывающий бум обогатил Западную Австралию и Квинсленд — но Виктория и Новый Южный Уэльс в это же время скользили в рецессию.
Это важный момент: богатая ресурсами страна не означает автоматически богатых людей. Даже в Австралии — с прозрачными институтами и демократическими выборами — механизм конвертации ресурсов в жизнь людей работает с перебоями.
Ресурсное богатство — не гарантия. Это возможность. Она реализуется только при определённых условиях. В России эти условия выглядят иначе.
Российская модель: куда уходит рента
Россия добывает нефти и газа примерно столько же, сколько всегда. В 2024 году углеводороды давали 16–18% ВВП и кормили значительную часть федерального бюджета. Деньги огромные. Вопрос не в их количестве.
Вопрос в том, у кого они оседают.
По оценкам Credit Suisse, 1% богатейших россиян контролирует 56% всего национального богатства страны — это первое место в мире среди крупных экономик. Богатство, которое состоятельные россияне держат в офшорах, по данным исследователей CEPR, сопоставимо с совокупным состоянием всего остального населения.
Как это получилось? В 1990-е нефтяные и газовые активы перешли к тем, у кого были нужные связи с государством. В 2000-е государство вернуло контроль над частью активов. Только не населению — себе.
С 2022 года добавился ещё один адрес. Военные расходы в 2025 году поглощают около 40% федерального бюджета — больше, чем здравоохранение, образование, социальная поддержка и вся национальная экономика вместе взятые.
Горняк из Кемерово рубит уголь. Область платит налоги наверх. Наверху решают, что сейчас важнее.
Труба существует в обеих странах. Но текут они в разных направлениях.
Одна переменная, которая объясняет всё
Что принципиально отличает эти модели?
В Австралии деньги от ресурсов идут в систему, где правила написаны публично, расходы аудируются независимыми органами, а нарушителей судят независимые суды. Это не идеально — но это работает как система, а не как исключение.
В России правила пишут те же люди, которые являются их главными бенефициарами. Это не случайность — это архитектурная особенность, заложенная в 1990-е.
Один показатель: Индекс восприятия коррупции. Австралия — 10-е место в мире. Россия — 136-е. Это не моральная оценка. Это описание того, насколько предсказуемо деньги доходят до тех, для кого предназначены.
Норвегия — единственная страна, сделавшая это оптимально: направила всю ресурсную ренту в суверенный фонд через прозрачную налоговую систему. Получилось именно потому, что институты были выстроены до нефтяного бума — а не после.
Ресурсы дают возможность. Институты определяют, реализуется ли она. Это единственная переменная, которая объясняет разницу между горняком из Квинсленда и горняком из Кемерово.
Два горняка. Одна порода
Обе страны добывают из земли примерно одинаковое. Обе теряют часть этого — Австралия к иностранным акционерам, Россия к концентрированной элите и войне.
Разница не в жадности людей. Она в архитектуре: кто устанавливает правила, кто проверяет их исполнение, есть ли кто-то, кто может наказать нарушителя.
Там, где такой архитектуры нет, ресурсы не становятся богатством для большинства. Они становятся богатством для меньшинства — независимо от того, насколько велики залежи.
Австралия это знает — и всё равно теряет газ без налогов. Россия это знает — и не меняет систему, потому что тем, кто мог бы её изменить, нынешняя выгодна.
Горняк из Кемерово и горняк из Квинсленда добывают один уголь. Живут — в разных странах.
— — —
На канале — такие сравнения. Не «где лучше», а как устроен механизм и почему он работает именно так. Подписывайтесь.