Продолжение. Начало - «Наши вещи произвольно пропадали и неожиданно появлялись»: как южноуральцы впервые столкнулись с «чертовщиной» на подходах к перевалу Дятлова
Горные гости
На одной из высоких лиственниц, что во множестве стоят вблизи избушки Ильича живет соболь. Не ахти как разбираюсь в различии у этого вида маленьких хищников между полами, но мне хочется верить, что это девочка – соболюшка. Людей она совершенно не боится, близко, разумеется, не подходит, просто сидит и смотрит на нас. Соболюшка сейчас примостилась на толстом суку дерева, глядит прямо на меня, черные бусины глаз зверька полны любопытства. Стою не шевелясь. Мне хочется, чтобы соболюшка подольше посидела на дереве, побыла со мной. Зверек почти неподвижен, работает только нос - весь в движении, много запахов, много информации. Вдруг соболюшка вздрагивает и трет лапкой мордочку.
— Гостей намывает, — говорит подошедший Сергей Коляскин. Камера у него всегда наготове и он наводит объектив на зверушку, но та проворно скрывается за лиственничным стволом.
Рано утром Коляскин сделал фото термометра висящего за окном. Шикарное фото: -50.
— Термометр некорректно показывает, — уверенно говорит фотограф, — Явно ниже температура. Хорошо хоть, что ветра нет.
Возле избушки — стук топора, фырчанье снегоходов; над костром висит большой отрядный котел, пламя лижет его черные бока, Ян ворожит над котлом, помешивает большой поварешкой закипающий суп. День сегодня обещает быть немного пасмурным и это не нравится нам, любая перемена погоды может подкинуть какой-нибудь «подарочек», хотя никто из нас не против, чтобы багровый спиртовый столбик термометра поднялся вверх. Ну, хоть на чуть-чуть.
С поляны, где стоит избушка, открывается хороший вид на Лозьву, видимость потрясающая, кажется, каждая точка видна на бесконечном белом покрывале, укрывающим реку. Не только мне при виде этого пейзажа вспоминаются картины, написанные тем же Джеком Лондоном о могучем Севере, о белом безмолвии, о немом зове диких и суровых мест, услышав который ты потом всю жизнь будешь внимать его голосу.
«У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее, всего сокрушительнее – Белое Безмолвие в его бесстрастности. Ничто не шелохнется, небо ярко, как отполированная медь, малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается звука собственного голоса. Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира, он страшится своей дерзости, остро сознавая, что он всего лишь червь. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения. И на человека находит страх перед смертью, перед Богом, перед всем миром, а вместе со страхом – надежда на воскресение и жизнь и тоска по бессмертию – тщетное стремление плененной материи; вот тогда-то человек остается наедине с Богом».
Так пишет Лондон в «Белом безмолвии», одном из самых своих пронзительных северных рассказов. Кому-то мои слова покажутся пустяковым пафосом, напыщенной риторикой, преувеличением, может быть. Но мне, стоящему тогда февральским утром, на берегу закованной в лед северной реки, в лютую стужу, было совсем не пафосно. Не скрою, что думая о грядущем марш-броске на перевал, я испытывал опасения, даже страх, что моих сил может оказаться недостаточно, что не хватит опыта, что я могу подвести товарищей. Родился я и вырос в наших южно-уральских горах и впервые в лесу оказался лет в пять. Для любого уроженца Златоуста горы Таганая, Откликной гребень, вершина Круглицы – это, так сказать, привычные места обитания. Юность в наших краях - это ботинки типа «вибрам», их неизменно называли «трактора», треники, штормовка, абалаковский рюкзак за плечами, дым костра и ночевка под горным небом на срубленном еловом лапнике. Привычно, кажется, должно быть мне и теперь, сейчас, в этой экспедиции. И все же для меня многое в новинку и я испытываю сомнения в своих способностях, не хочу стать обузой, этаким «чемоданом без ручки».
Атмосфера человеческих отношений в нашей группе удивительно дружеская и добрая, все спешат друг другу на помощь, поэтому, видя такое расположение товарищей, я предъявляю к себе повышенные требования. В таких своих раздумьях обхожу полянку вокруг, вижу всю привычную повседневную возню моих друзей – вот Старший Прапорщик хлопочет подле своего «снежного коня», а Женька, сбив танковый шлемофон на затылок ковыряется в железном снегоходном нутре; вот разливает деловито черпаком порции дымящегося варева хозяйственный Ян Иваныч, и крымчанин Володя, сидя верхом на сиденье «викинга», сосредоточенно хлебает горячущий супчик. Дамирыч и Коляскин, уже основательно подкрепившиеся, бродят с фототехникой за пазухами, Алексей Стич тоже с ними, дымит на ходу сигаретой. Саша молча и размеренно машет топором, березовые чурбаки лопаются под его ударами, разлетаются поленьями по натоптанному снегу. Командира и Памира не видно на улице, сидят в избушке, но явно не без дела. Игорю изрядно нездоровится, он всю прошедшую ночь прометался в горячечном состоянии, надсадно кашлял. Перед уходом в экспедицию я в областной нашей аптеке купил аспирин в порошке – такие прямоугольные пергаментные пакетики, которые уже давно вышли из провизорского обихода, а тут каким-то образом оказались в продаже. Пару таких порошков я дал вчера Игорю ночью.
Из избушки выбираются на свет Божий неунывающие Сергей Михайлович и министр Бетехтин.
— Отец Игорь! — кричит министр, - Ты чего бродишь с утра? Не отметился в баре, считай что день начал неправильно!
— Такой замечательный супчик, — радостно говорит Сергей Михайлович, очевидно уже не первый раз подставляя свою миску под дымящийся черпак Яна, — Это просто песня!
Сергей Михайлович и Алексей Валерьевич – пара необыкновенно позитивных спутников. Никогда не вижу их печальными или потерянными.
— Памир сожрал опять все мясо, — делится министр.
— Хорош уже! — слышен недовольный голос Памира, — Я вообще мясо не трогал!
Памир тоже вышел к нам, на ногах у него чуни, шапка на макушке, куртка нараспашку. Он торопится к котлу.
— Я мясо в суп бросил, — признается со смехом Ян, — Для густоты.
— Хлеба бы, — говорит Памир.
Да, было бы неплохо, поддерживают его все. Хлеба у нас нет давно, последние куски съедены еще до прибытия в избушку. Иван Васильевич появляется у костра так сказать в домашнем виде - поверх флисового термобелья наброшена куртка костюма «Арктика» (только они с Яном носят эти костюмы), капюшон на голове. В руках у командира кружка с чаем и трубка спутникового телефона. Спутниковый телефон взят как средство для чрезвычайной связи, на самый экстренный и неотложный случай. Нам на номер спутникового позвонить можно, а вот мы можем сделать максимум пару звонков. Сегодня, как и вчера, черная массивная трубка молчит. Немного странно, что нам не звонит никто – эта мысль посещает практически каждого из нас. Я иду дальше, оставляю своих товарищей за их будничными занятиями и углубляюсь в тайгу, прохожу несколько десятков метров по зачарованному снежному лесному царству. Мне неуютно от ледяного спокойствия этого леса, слишком он молчалив.
Когда над белым безмолвием реки раздался еле слышный звук приближающихся к нашему берегу снегоходов, то мы не поверили своим ушам. Первыми заметили подъезжающих людей Дамирыч и Сергей Коляскин, ходящие по берегу и высматривающие натуру для видеосъемок. По путику, проложенному вдоль речного берега, неслись три снегохода, таща за собой корыта-волокуши, их узрели наши творческие братья и принесли эту весть остальным. Мы все высыпали на поляну, чтобы встретить приезжих – посторонних людей мы тоже давненько не видали.
— Валера! — удивленно произносит командир, — На первом снегоходе едет.
И впрямь, наш как бы проводник, без слов прощания удалившийся с берега Малой Тошемки, теперь приближается к избе Ильича с приличной скоростью и не один. Снегоходы бодро подкатывают к нам и поравнявшись с избой останавливаются. На первом «снежике» Валерий, на двух других по двое мужичков, характерной для народа манси внешности – ростиком невысокие, с плосковатыми лицами – видно как характерно для северных народов выступают на лицах скула, рты большие, но почти безгубые, глаза у всех как видно острые, глядят настороженно.
Самый молодой парень русый, остальные все темноволосые; одеты лесные люди просто, но добротно. К среднему «Бурану» прицеплено корыто-волокуша, где под несколькими оленьими шкурами кто-то шевелится. Я заглянул в волокушу и увидел старушечье лицо. Пожилая мансийка, в нескольких цветастых зимних платках, в нагольном меховом тулупе, сидит под шкурами в обнимку с курковой двустволкой.
— Здравствуйте, бабушка, — сказал я.
Старуха молчала в ответ, только головой слегка кивнула. Тут Памир подскочил.
— Это у нас отец Игорь, — бабуле говорит, — Священник.
Взгляд пожилой таежной дамы резко меняется. Она теперь не сводит с меня своих черных и очень пронзительных глаз.
— Ты поп, что ли? — хрипло и низко спрашивает старуха, с большим недоверием разглядывая мое военное облачение.
Киваю утвердительно ей в ответ. Старуха кряхтя выбирается из волокуши, смотрит с вершины своего невысокого роста снизу вверх мне в глаза. Какой испытующий взгляд у нее, однако.
— Куда же ты, Валера, уехал? — саркастически улыбаясь вопрошает незадачливого проводника командир.
Валерий улыбается.
— Дела были, — говорит уклончиво он.
Командир отпускает свою коронную ухмылку в обиндевевшую бороду. Ему ясно, что ничего не ясно.
Он заводит с манси разговор о том, сколько горючего мы оставим, предлагает в избушку заглянуть, порядок проверить. Изба Ильича, как и еще несколько приютов в этих местах, построены и принадлежат манси. Манси следят, чтобы эти домишки не разоряли и не крушили приезжие. Люди, пришедшие сюда, очень быстро и хорошо понимают подобное, потому то в избушке Ильича всегда порядок и припасы оставлены. Валерий своего рода приглядывающий за тем, как соблюдаются в здешнем краю правила таежной жизни, порой кровью написанные, как воинский устав. Среди этих непреложных, крепких как ледяной надолб положений есть и самое главное: водку манси (местные произносят - «мансям») не давать. Даже если очень сильно просить будут. Валера напоминает об этом именно мне.
— У тебя будут клянчить, — потихоньку говорит он, — Ты старший, они думают.
Едва они уходят с Иваном Васильевичем в избушку, как ко мне тут же подваливает манси-блондинчик и представившись Николаем, живо интересуется наличием «огненной воды».
— Откуда?! — очень натурально изумляюсь я.
Коляскин достает фотокамеру. Манси беспокойно переглядываются и как-то стушевываются. Они явно не спешат попасть в прицел объектива.
— Давайте на память сделаем фото, — убедительно говорит Сергей.
Мужички отказываются категорически, а бабушка ничего, соглашается и даже охотно позирует вместе со мной нашему фотохудожнику, который не расстроенный отказом, снимает потом мужичков-манси украдкой. Бабушка-манси не просто пенсионерка, она живет охотой и охотится она сама. То есть, в лес ходит и зверя промышляет, лося, в основном. Крепкая бабуля.
— Лось уходит, — жалуется мне она, поджав тонкие губы, — Все идешь, идешь за ним. Тогда добыла, разделала, да ведь беда как везти далеко.
— А едете вы куда? - любопытствует Коляскин, продолжая беспрерывно щелкать камерой.
Очень неохотно бабушка отвечает, что едут они на праздник. Николай, он так-то парень довольно общительный, он уже освоился среди нас и стал словоохотливым, поэтому он добавляет, что праздник этот особый.
— На озеро Турват мы едем, — говорит Николай, — Медвежий праздник будет. Многие наши едут туда сейчас.
— Эх, с вами бы поехать! - говорит Сергей с искренним сожалением, что это вряд ли возможно, учитывая наши планы.
— Священное озеро, — недовольно говорит старая охотница, судя по голосу ей наши устремления не нравятся, — Вам туда зачем ехать, не надо вам.
— Шаманы тоже приедут? — в шутку спрашивает Дамирыч, он слышал весь разговор, куря в сторонке.
— Нет шаманов, — сурово говорит старуха, — Не осталось их. После этих слов бабушка уже в разговор больше не вступала, полезла назад в свою волокушу и шкурами укуталась. Она не стала обсуждать с нами тему шаманов. Да и разговорившийся Николай как-то примолк, видно и ему эти беседы не сильно приятны. Медвежий праздник… Священное озеро Турват - Озеро Дикого гуся… Древняя душа лесного народа жива, подумал я, и вдруг мне не то послышалось, не то всплыло в памяти, что-то забытое, давнее…
Иван Васильевич и Валерий вышли из избы, подходят к нам, по лицу манси видно, что он доволен увиденным. Иван Васильевич показывает Валере и две канистры с горючим – их забросили на чердак избушки, они стоят под крышей теперь. Эта картина делает «хозяина тайги» еще более дружелюбным. Дамирыч просит Валерия позволить записать себя на видео, ведь Дамирыч и Стич собирают материалы для фильма о нашем походе. К моему удивлению Валерий соглашается и они отходят в сторону от избушки, Дамирыч выволакивает свою аппаратуру, находит место для экспозиции, приступает к работе; Стич ассистирует оператору. Валерий абсолютно спокойно, с изрядным достоинством, держится перед камерой, обстоятельно отвечает на вопросы, которые Дамирыч задает ему. Очевидно, что самим процессом съемки Валерий доволен, ему нравится быть в центре внимания.
Видеосессия занимает добрый час, все терпеливо ожидают, не шумят, не мешают процессу творчества. Валера при расставании крепко пожимает руки всем нам, говорит так, что все хорошо его слышат:
— Мороз обещают на эти дни минус пятьдесят два, а может и холоднее.
Предупреждает или хочет напугать? Манси рассаживаются по своим снегоходам, запускают моторы. Процессия, следующая на праздник Медведя, отправляется в путь, оставив нам только белую холодную пыль, взвихрившуюся от гусениц их машин, да извилистый широкий след на снегу берега реки.
Вечер. «Пошли, прокачаем связь», — говорит мне командир и мы выходим. В сумерках уходящего дня чувствуем крепкое дыхание мороза. Что будет ночью? Решение принято бодрствовать не только дневальному у печки, механики тоже не будут спать – снегоходы послезавтра должны быть в рабочем состоянии. Потому и сейчас они все стоят «под парами», тарахтят их движки на холостом ходу. Иван Васильевич открывает кофр с радиобарахлом. Как же у него много всего! Попробую с помощью подсказок командира «начать сеанс связи» и рассказать как это было решено в нашей экспедиции. К связи всегда и во все время должно быть самое пристальное внимание и самое должное отношение. Экспедиция формировалась по военному принципу – одежда, транспорт, прочее снаряжение. Разумеется, что и связь была важнейшим звеном в этой цепи, ну, в самом деле, не спичечные же коробки на нитке использовать для координации действий.
Сидя на снегу мы «качали связь» с командиром. Это было увлекательно, даже холода мы не чувствовали. Вдруг пошли какие-то голосовые сообщения - порядки слов и цифр.
— Блокнот! — кричит мне командир, — Записывай!
Не жалуюсь на слуховую память, вслушиваюсь и диктую ему сообщения.
— Это нам?! — Иван Васильевич взволнован не на шутку, — А ключ расшифровки, нам нужен ключ!
Нет у нас ключа. Мы просто слышим жужжание и монотонный голос, который говорит кодовые имена, слова и цифры, цифры, а потом снова кодовые имена и слова. В этом моменте от меня вдруг уплывает реальность, как уже было и будет еще здесь, в районе перевала. Стоя тоже на коленях на снегу, подле фырчащего на холостом ходу снегохода, я слышу явственно этот голос далекой «радиостанции Судного дня». Меня и сейчас не оставляет в покое то, что я услышал и запомнил: «Павел, Иван, Зинаида, Аист. Двадцать четыре, ноль два, двадцать два». Два повтора и потом сплошное жужжание. Не верьте мне, читатели, не верьте, иногда сам я себе не верю. И все же это было. Вот такой тогда получился у нас с командиром вечерний сеанс связи у избушки Ильича…
22 февраля. День. Не помню толком утра того дня. Оно было обычным, будничным. Вновь в своих мыслях я вышел из избы, включаясь в какие-то уже почти домашние хлопоты. Термометр и в этот день замер на отметке в -50, и это вселяло в наши сердца немалые опасения, что перевал не покорится нашей команде. Ноги сами вынесли меня на берег реки и, глядя на этот уже привычный пейзаж, я подумал, что весь мир забыл о нас, мы одни в плену Белого Безмолвия. Иногда целый день проживаешь ради одного события, которое в моменте переворачивает твою жизнь.
Что есть день и что есть жизнь? Моя любимая в Ветхом Завете Книга Иова говорит устами праведника: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его» (Иов 19:25-27).
В день тот, накануне рывка на перевал Дятлова, на берегу замороженной реки, ходил я и думал многое, и мысли мои стесняли мое сердце. Глаза мои, хоть давно и не зоркие, именно в момент печального раздумья о своем несовершенстве, увидели вдруг как по реке движется цепочка людей.
Они показались из-за поворота речного рукава и шли прямо на меня. Они высыпали на повороте, двигались, стремились к приюту, к избе Ильича. Чувства онемели. Стою как вкопанный, жду их приближения. Различаю – это лыжники. Они торопятся, идут ходко, шустро, подгоняемые сильным холодом. Лидер гонки идет энергичнее всех, ишь как машет лыжными палками. Эх, соседка-соболюшка, черноглазая зверушка! И впрямь намыла ты нам гостей! Худощавый, жилистый парень, сразу видно, что бывалый походник, взлетает на берег и поравнявшись со мной просто говорит: «Здравствуйте!» На нем смешная (но теплая) шапка с нашитой красной пятиконечной звездой, такой «снежный буденновец». Группа лыжников поднимается вслед за ним, с явной радостью останавливаются, сбрасывают рюкзаки, отдыхают после нелегкой дороги по льду реки. Не верится, что туристов по количеству четырнадцать человек. Нас тоже четырнадцать. Мистика, не иначе.
— Здравствуйте! — говорю я, — Добро пожаловать!
Лыжники здороваются, смеются, машут руками тем, кто выглядывает из избушки. Знакомству рады все. Да, прибыло народу к приюту избы Ильича.
Приход лыжников-туристов стал для нас очень неожиданным событием, вмешавшимся в наши планы на текущий день. Эмиль – инструктор, проводник, лидер туристической группы, тот самый парень в шапке со звездой, разрешил своим подопечным лишь краткий привал у избы Ильича. Группа должна была до темноты выйти в точку разбивки лагеря, в тайге, в нескольких километрах от перевала Дятлова они намеревались заночевать в палатках и утром идти на сам перевал. Как опытный человек, Эмиль разумно оценивал погодные условия в районе перевала и готов был к любому решению, включая и остановку движения по маршруту. Его предупредили в Ивделе о присутствии нашей команды вблизи избы Ильича – как потом мы узнаем, о нашей команде уже несколько дней ходили самые невероятные слухи – поэтому на остановку и ночлег для туристов в избе Эмиль не рассчитывал, понимая, что места для всех попросту не хватит.
Иван Васильевич и Памир детально обсудили с инструктором наш предстоящий марш на перевал, чтобы исключить всякие неприятные случайности, навроде разрушенной снегоходами лыжни во время пересечения маршрутов следования двух групп. Эмиль сообщил, что пересечение маршрутов он предвидел, потому выбрал на перевал другую дорогу, которую не используют снегоходчики. Так же договорились и о том, что наша моторизованная группа готова будет прийти на помощь туристам, если таковая понадобится, и это было принято с большой благодарностью. Эмиль сказал, что по прогнозу на ближайшие дни ожидаются аномальные температуры, до минус пятидесяти шести градусов, тут как никогда надо было быть максимально готовыми встретить такую жесткую погоду. Пока руководители групп общались, мы не отказали себе в удовольствии познакомиться и поболтать с нашими теперь уже попутчиками.
Ребята были из разных городов России, даже парочка москвичей, правда, из «понаехавших», такая интересная компания экстремалов с большой географией – Уфа, Ижевск, Екатеринбург, Красноярск. Узнав о том, что я священник, туристы очень единодушно попросили меня благословить их и напутствовать перед очень непростым испытанием - походом на перевал Дятлова в такой мороз. Я отправился в избушку, достал все необходимое из баула и вскоре вышел к ним в епитрахили и поручах, с наперсным крестом на груди поверх своих ВКПО-доспехов. Совершив краткий молебен и осеняя крестом новых товарищей по зимнему приключению, хотел я сказать несколько слов, но вдруг мне перехватило горло. Я вспомнил о своих страхах и опасениях, о том, как переживаю, что окажусь негодным спутником для своих друзей и мне стало совестно. Совестно было стоять перед этими туристами, людьми разного возраста, может быть и экстремалами по жизни, но идущими на самых простецких лыжах, взятых в прокат на турбазе Ивделя, несущих рюкзаки за спиной и двигавших своими плечами волокуши с палатками.
Вспомнил разговор с Памиром вечером 21-го февраля, доверительный и честный, с глазу на глаз, когда я поделился своими опасениями с другом, а он ответил мне очень тихим голосом, глядя прямо в глаза:
— Ты о чем говоришь, отец Игорь?! Да пойми, что ты для всех для нас пример, ты наш духовный наставник, наш друг. Никто без тебя и шага не сделает в сторону перевала, без твоего напутствия, без благословения! Ты со всеми будешь на перевале, это не обсуждается, взойдешь с иконой святого Георгия!
Образ святого великомученика Георгия Победоносца, икону-гравюру работы мастеров Златоустовской оружейной фабрики, которую я нес с собой в экспедицию, я упоминал уже раньше. Теперь о том, что только моими руками образ может быть поднят на перевал Дятлова, напомнил мне мой товарищ. Все то, что всколыхнулось во мне сейчас, когда я стоял перед группой туристов, решивших бросить вызов суровой природе зимнего Северного Урала, как и мы оказавшихся в этой тайге, на берегу Лозьвы, а теперь преклонивших головы под благословляющий крест — все сделало ненужными выспренние речи. Я просто обнял каждого из этих четырнадцати человек и сказал, что все будет хорошо. С этой минуты все мои страхи оставили меня, и я уже не сомневался в том, что все пройдет благополучно, причем у всех нас, рискующих в эти дни здоровьем или даже жизнями, но не сошедших с опасного маршрута.
На штурм ледяной пустыни
Наступило 23 февраля. Никогда еще так голос Сергея Коляскина, нашего фотографа, не звучал так торжествующе: «Минус пятьдесят два!».
Проснулись все. Министр уже приткнулся к столу, значит, бар «У Ильича» открыт. Возбужденно шумит народ в избушке, все проснулись, все полны чаяния, что еще один день будет прожит как прошлые. Холод какой, а! Да разве же можно думать о каком-то восхождении на перевал!
— С Днем Советской Армии и Военно-Морского флота! — голос Алексея Бетехтина дрожит на торжественной ноте, — Наливаю всем чая в честь праздника!
Многовато пафоса с раннего утра сегодня, думаю я, хотя день праздничный, можно и поторжественнее его провести. Гул голосов товарищей вдруг перекрывает голос командира:
— Так, братья, — негромко говорит Иван Васильевич, — Всех поздравляю с 23 февраля, с Днём защитника Отечества! Температура сегодня минус пятьдесят два, — и добавляет весело, — И мы идем на перевал в эту прекрасную погоду!
Хотя утро Дня защитника Отечества было ясным, через несколько часов, пока у нас шла напряженная подготовка к выходу в направлении перевала, небо посерело, стало пасмурно и очень тихо. Я отдал должное уважение интуиции нашего командира. Он, вооружившись своей метеостанцией Kestrel, провел мониторинг погоды и сделал очень правильные выводы, хотя пик отрицательной температуры диктовал по логике обратное действие, то есть, отказ от выхода. Наш снегоходный караван в походном строю. Головная машина, а теперь уже по обычаю, это товарищ Памир и я, наши сани закреплены более чем надежно, должны выдержать подъем. «Буран» Игоря идет сразу за нами; Игорь все еще неважно чувствует себя, но никакие веления не заставили его остаться в избе. Еще «Буран» с позывным «Калинка», его пилотирует Евгений, сзади «Калинки» прицеп – большие белые металлические сани с ездовой площадкой нагружены доверху.
Старый Старший Прапорщик укротил пылкий нрав своего «Бурана» и крепко сидит на нем, исполненный уверенности и спокойствия. Вечером он еще спорил, отрицал необходимость нашего сегодняшнего безумного броска на перевал, а сегодня утром молча встал и раньше всех пилотов подготовил своего «Бурана» к поездке. Далее идут снегоходы Сергея Михайловича, вместе с ним едет Алексей Стич и Саша – у его машины нет второго кресла и для пассажира приконтрован мой огромный спальный мешок, на котором восседает оператор Дамирыч. Операторы держат свои камеры наготове, но бережно хранят их пока за пазухой, под всеми слоями одежды. «Толщинка» Коляскина – это не только камера, а еще и бутылка шампанского, которую доверил донести до победной минуты Иван Васильевич. Коляскин едет на снегоходе, за спиной пилота сидя задом наперед - ему нужны только самые лучшие кадры. Дамирыч восседает на синей подушке спальника в такой же позиции. Вот Ян Иваныч на своем «домашнем» рычащем «снежике», как всегда невозмутимый, неутомимый и настроенный позитивно на любые испытания, кроме голодовки. За его спиной уютно устроен министр культуры, сидит и крутит головой в своем белом шлеме, а спиной провалился к волшебному кофру-багажнику с припасами.
Вчера решали состав экипажей. Иван Васильевич хотел назначить Бетехтина вторым к Сергею Михайловичу, но Алексей Валерьевич кротко и коротко отверг командирскую директиву. Еду с Яном, таковы были слова министра, потому что я еду только с Яном. Дальнейшая дискуссия была бы неуместной, это поняли все. Крымчанин Володя, впервые взявшийся за руль снегохода и сразу освоивший технику до уровня профессионала, вон он, надел шлем, протирает подернутые инеем ездовые очки. Командир не впереди и не позади, а повсюду. Его горный снегоход как всегда летает вдоль движения нашей колонны, бешено вздымает снег, пару раз Иван Васильевич уже валился на крутом вираже набок, но это были секундные задержки для такого ездока как наш командир.
А кто же остался на базе, зададите вопрос вы, мои дорогие читатели. Только наши баулы, рюкзаки с тем, что бы не пригодилось для одной ночи на перевале. Покидая избу наш дорогой министр-десантник закрепил на стене флажок с эмблемой прославленных «Войск Дяди Васи» и громко сказал:
— За ВДВ! Пусть флаг избушку охраняет!
Изрекши это пророчество он взобрался довольный своей находчивостью на снегоход Яна и опустил забрало своего шлема. Мы ехали не быстро, но споро и скоро достигли первой точки, где позволили себе встать на краткий отдых - это была совсем крошечная и нежилая избенка в тайге, стоявшая в паре метров от пробитого до нас путика. Вокруг стояла невероятная тишина. Ни одна веточка, ни одна иголочка на вековых деревьях - ничто не шелохнется, не скрипнет, не зашуршит. Путик проложен в таком глубоком снегу, что обочины выше пояса человека и мчатся по этому туннелю себе дороже, уйдешь в сторону неверным маневром и засадишь снегоход, поэтому скорость движения невелика.
До перевала Дятлова от берега Лозьвы всего двадцать восемь километров, расстояние кажущееся совершенно несущественным, вот так бы просто взять и махнуть одним броском. Только это все очень обманчиво. Если берег нелюдим и неприветлив к тебе, то тайга с ее горно-лесной дорогой в направлении перевала и Горы Мертвецов еще более мрачное, оставляющее гнетущее впечатление место. Быть тут не очень хочется, это сразу ощущаешь. После остановки, едва начав движение глохнет наш с Памиром снегоход - уткнулся и не подает признаков жизни. Полчаса уходит на его реанимирование и он запускается снова, правда у него отказывает вся система освещения, все вырубилось – фара, поворотники, габариты; кроме этого «глючит» на холостом ходу и приборная доска. Очень неочевидно, что снегоход Памира сможет дойти до главной точки маршрута.
— Памир, — командует Иван Васильевич, — продолжаешь маршрут на предельной скорости до лагеря у перевала и ждешь нас там. Ехать без остановок! Если «снежик» заглохнет, то бросай его сразу и иди до лагеря пешком, мы тебя нагоним и подберем. Сани перецепить! Отец Игорь, давай ездовым на «Калинку», ездовая площадка — твоя!
Ух, ты! Я радуюсь как мальчишка и выгоняю с белых саней «Калинки» облюбовавших эту платформу наших операторов. Они крайне раздосадованы таким поворотом дел, но это распоряжение командира. Я бегом бегу на ездовую площадку саней. Теперь я поеду стоя в полный рост, не на «коротких стременах» снегоходного сиденья, а на полноценной платформе, держась за металлическую трубу-поручень (а держаться надо крепко) и мне будет видно абсолютно все вокруг.
Как верно сказал Николай Заболоцкий: «И не встретишь на всем полушарии, человека счастливей меня!», просто в точку про мой восторг предстоящей мне от езды на санях. Впервые за весь поход я положил под стельки своих сапогов химические теплоиды, ноги у меня в тепле, даже чересчур (это пока), на руках надежные арктические перчатки, голова в двух шапках, горнолыжные очки, да капюшон ВКПО сверху – готов к лихой езде на санях!
И два слова об этом. Старинный северный способ передвижения, когда человек не сидит на нартах, а стоит на них, известен каждому. И как при всяком подобном движении и здесь главное это внимание, собранность, готовность работать своим телом, а следствие это довольно быстро приходящее утомление от бесконечных приседаний, ухода от летящих в голову ветвей деревьев и прочего такого. Итак, коли ты стоишь на задней площадке саней, то держись крепко, не разевай рот в прямом смысле тоже, включи реакцию и наслаждайся лихой ездой.
Старший механик наблюдает как я занимаю место на запятках саней и надвигает свой танковый шлемофон поглубже на голову. Мы готовы ехать. Снегоход Памира резко стартует и, оставив огромный дымный шлейф, уносится по путику вперед. Мы продолжаем движение, и теперь Игорь лидер нашего походного порядка. Он охотник и снегоходчик со стажем, он уверенно держит нужную скорость и едет ровно и упорно – дорога становится все более извилистой и ползет вверх. Нет и не может быть прямых путей в вековой тайге. Она никогда не рада незваным гостям и не пускает к себе чужаков. Хочешь идти – пробивайся! Мы идем осторожно – путик совсем узенький, снегоход Памира легкий и не существенно расширил снег по краям пути; тут главное, чтобы пилот снегохода имел верный глаз и твердую руку.
Вот неосторожное движение делает машина пилотируемая бахчисарайцем Володей, снегоход опрокидывается и пилот летит в глубокие сугробы. Снегоход цел, даже не заглох, но вытащить его из глубокого снега это целая история. Сам Володя, хотя спортсмен и как всякий черноморец отличный пловец, тонет… в снегу! Он барахтается, делает гребки руками, лежа на спине, пытается выскочить, вынырнуть, но только глубже погружается в белую пучину.
«Не двигайся!» — кричит Сергей Михайлович. Он уже подоспел и бросает нашему южному приятелю надежный веревочный конец. Володя хватается за веревку и вот через несколько минут стоит у своего «снежика», хохочет и отряхивается.
— Впервые в жизни тонул в снегу! — говорит он сквозь смех, — Никакой опоры, а ведь та же вода, только в другом состоянии!
— Метра три-четыре, — замечает Старый Старший Прапорщик, — Деревья не карликовые, просто под снегом они.
И верно, думаю я, какие же низкими деревья показались сразу, а они просто погребены под толщей снегов, здесь на подъеме к подножию гор. Проходим мимо стоянки лыжников, мимо очень толково устроенного их лагеря, с кострами, с растянутыми тентами, с разноцветными палатками. Лагерь разбит метрах в десяти от снегоходного пути, и, судя по нетронутому кругом снегу, работенка лыжникам предстоит нешуточная, тот, кто сам прокладывал хоть раз первую лыжню, думаю, меня понимают.
Нам машут руками, мы сигналим в ответ. Скоро увидимся! Вот минул наш караван одну из «достопримечательностей» дороги к перевалу Дятлова - заграничный, большой, мощный, с большой кабиной снеговездеход, когда-то совершивший попытку с ходу взять перевал, да вот так и оставшийся здесь, в лесу у дороги, в результате полного выхода из строя двигателя. Монстр мрачен и неподвижен. Эвакуировать его отсюда нет возможности никакой, ни зимой, ни тем более, летом. Оставлен памятником человеческой самонадеянности прямо тут, где скончался, метафорически выражаясь. С саней, с площадки на которой я качусь сейчас, открывается вся картина нашей неширокой дороги на предгорье. Зловещая здесь атмосфера, вот что я скажу. Нет тут красоты зимнего леса как внизу, тут мрачно, деревья стоят выгнутые страшными ветрами, безжизненные, уродливые. Вокруг нет никаких следов животных. Птиц нет, вот это больше всего поражает меня. Снег, снег, снег, да изогнутые кустики.
— Царство холода и смерти! — вырывается у меня невольно восклицание.
На самом крутом и витиеватом подъеме «Калинка» резко ускоряется, ветер свистит и хлещет в лицо, приходится сильнее сжать руки, того и гляди улечу с саней. Мы очень проворно, на предельной скорости выкатываемся на открытую площадку, к белой палатке заранее установленного базового лагеря, Памир уже здесь, показывает знаками рук кому куда парковаться. Саша решает дрифтануть по снегу рядом с лагерем, снегоход на полном ходу врезается в сугроб и летит кувыркаясь по белой целине. Командир не сдерживает крепкого словца и его горный «птеродактиль» летит к перевертышу. Саша цел, снегоход его без повреждений. Обошлось. Но делать так больше, точно, не стоит и это командир энергично поясняет всем.
Спрыгиваю с санных запятков и осматриваюсь. Впереди, невдалеке, вижу горы, вон та, что слева, это Холатчахль, а справа, чуть дальше – Отортен. Вот оно – царство холода и смерти, запретное место для манси, место погибели отважных молодых людей в далекие годы – оно приоткрыло двери и мы проникли внутрь его легенд. Царство холода и смерти… Ну, что? Говорят, что ты смелый? Так, заходи!
Мы проводим в базовом лагере около часа. Надо подготовить все к предстоящей ночевке, чтобы вернувшись с перевала не заниматься этим по темноте. Метеостанция Kestrel, такой необходимый приборчик, позволивший бы нам понять какая температура сейчас как говорится «за бортом», не подает признаков жизни. Умер ее серый экранчик, как потом выяснилось, то навсегда. Ивану Васильевичу некогда скорбеть о потере, он ходит по горному склону с GPS-навигатором и сверяет корректность показателей координат с картой. Нам снова улыбается солнце, но как-то неприветлива его улыбка в прозрачном морозном воздухе. Надо поторапливаться, к семнадцати часам «с копейками» уже стемнеет и это напрочь лишит наше восхождение смысла — мы в темноте разворачивать флаги не станем и съемка сорвется. Но медлит наш командир, он все еще занят счислением координат. Он нервничает — навигатор работает с помехами и непонятно что эти помехи создает.
Я смотрю на относительно близкую к нам Гору Мертвецов и интуитивно понимаю, что нам не то, чтобы до ее вершины, нам до подножия горы сегодня не дойти. Эта гора и все здесь – против нас. Эти снежные мертвые пространства, это редколесье, подступающее к подножиям вершин, это зловещее безмолвие и каменные останцы вдалеке - не на нашей стороне. Это – пустыня. Причем, это пустыня с отрицательным духовным зарядом, который не сразу на тебе сказывается, а постепенно отвлекает тебя от реальности происходящего вокруг и внушает только одно желание – поскорее убраться отсюда. «Человек», — это не кричит, а просто, ледяным дуновением прозрачного воздуха над безучастным ко всему живому пространством, внушает это царство, — «Зачем ты напрасно тревожишь нас? Уходи. Мы не оставим тебя в покое, пока ты будешь тут находиться. Мы пойдем за тобой, будем преследовать тебя до той поры, пока ты не одумаешься и не захочешь снова вернуться к миру живых. Или мы сами решим твою судьбу».
И даже этот прозрачнейший, чистейший, хрустальный воздух здесь тоже мертв. Нет, это состояние природного сна, длящегося до весны с ее непобедимым возрождением, это именно вечный покой. «Ewigkeit» — «вечность», как в сказке Андерсена. Поэтому даже дикие звери обходят стороной эти места. Бывалые мореходы рассказывали мне, что среди великого Океана человек на жалкой скорлупке, будучи во власти волн и тьмы, внезапно ощущает присутствие Бога, получает откровение и произносит: «Да, Ты здесь!» А в безжизненной белой долине этого царства холода, человек задает себе только один вопрос: «Зачем я здесь?».
Звук работающего двигателя снегохода это не густой рык, не разбуженное ворчание, не рев, не треск, а зудящий голос пилы. Он не рвет воздух, он режет его работающим диском «циркулярки» и через пару часов так это визжание застревает в твоих ушах, что вызывает головную боль. Но сейчас нам кажется, что наши снегоходы сменили обертона движущейся пилорамы на нечто более пристойное, например, на ревущий голос мулов, хоть и неблагозвучный, но живой, близкий человеческому слуху. Со всей своей отдачей поспешают сейчас наши «мулы», мы кавалькадой идем прямо на перевал. Походный порядок теперь больше по духу похож на боевой, это чувствуют все четырнадцать человек, превратившиеся на время восхождения в одно целое. Облаченные в белые маскхалаты мы смотримся маленькой армией Снежной Королевы, идущей на штурм еще не присягнувшей на верность вечной правительницы Ледяного Чертога чуждой горной твердыни. Снегоходы один за одним преодолевают длинный и тягучий подъем, еще совсем немного и мы у цели, но выскочив на пониженное место горного хребта, мы вдруг резко понимаем неоправданный риск нашего решения идти сюда без разведки местности. Ветер сдул весь снег с крупного курумника и камни лежат почти голыми, и это очень губительно может оказаться для резиновых гусениц наших снежных машин. Нельзя напрямую пройти к «сердцу» перевала - к камню, на котором закреплена бронзовая доска с именами погибших дятловцев, надо снова менять вектор движения, искать обход по более плотному снежному покрову. Иван Васильевич едет впереди.
Наступает самый ответственный момент сегодняшнего дня – нам нужен перевал! Мы уже не «можем», мы – должны! Снегоход командира резко останавливается и Иван Васильевич спрыгивает на камни. Колонна останавливается. Мы, не понимая истинного значения неожиданной остановки, вдруг воображаем, что цель достигнута. «Перевал!» — раздаются радостные голоса, многие кричат, радуясь не достижению цели, а тому, что больше не надо скакать по этому адскому черному курумнику, по голым валунам в белых проплешинах снега. «Перевал! Дошли!» — наши вопли звучат неестественно и хрипло. Жестокий мороз делает свое дело, все в тебе уже едва шевелится, ты открываешь рот, желая что-то сказать, а звуки мерзнут в тебе, как в истории об охотничьем рожке барона Мюнхгаузена, ты не произносишь слова, ты их выталкиваешь, выплевываешь. Ощущение страшного детского сна – видишь чудище, а бежать не можешь, ноги не слушаются; хочешь орать, а голоса нет. Напрягая по максимуму голосовые связки и явив нам гневное лицо, командир наш, грозным окриком укрощает наше нелепое ликование:
— Прекратить! По машинам! До точки еще полтора километра! Отставить радоваться!
Он добавляет от души еще слов, волевых, командирских, и потрясая оранжевым навигатором, вскакивает в седло своего горного снегохода. Я бегу к заветным белым саням по мрачной каменной россыпи, Женька уже запустил двигатель и мне кажется, что сейчас сани уедут без меня. «Аааааа!» — больше ничего не получается вытолкнуть из глотки, так стужа сокращает словарный запас.
Трудяга «Буран» со скрипом и неистовым скрежетом набирает ход, полозья саней истошно свиристят, я еле удерживаюсь на площадке из-за кренящихся движений, грозящих сбросить меня на проклятые камни. На ум приходит только один могучий афоризм из армейского специфического юмора: «Когда ты проснулся утром, то посмотри в зеркало и спроси у себя – а не дебил ли я? И честно себе ответь: я – дебил! Потому что я здесь, а не дома!».
Сани вдруг, вслед за тянущей их машиной, преодолевают валуны россыпи и вылетают на ровный снег, в тысячный раз едва не стряхнув меня с своих запяток. Я вижу большой камень, он чуть левее, по военной терминологии — «на одиннадцать часов». Это скальник, взметнувшийся вверх, к нелюдимому небу, огромным всполохом черного пламени с раздвоенным языком. Видна большая мемориальная табличка на нем, а наверху, почти совсем незаметный старый памятник - конический брусочек с жестяной звездочкой, приваренной к железному прутку.
Снежное шампанское и замерзшая водка
Перевал Дятлова встречает нас невыносимой тишиной. Мы пока без особых эмоций сползаем со снегоходов и саней наземь. Всем холодно. Позже мы узнаем, что в этот час температура на перевале достигла отметки -54,2 градуса. Подходим к скальнику, ставшему памятником, Сергей Коляскин смахивает рукавицей снежок с мемориальной доски. «Их было 9». Лаконичная, почти военная надпись. Профиль Игоря Дятлова. «Памяти ушедших и не вернувшихся назвали мы этот перевал именем группы Дятлова». Имена и фамилии простых парней и девушек, навсегда ушедших в вечность много лет назад и оставивших обстоятельствами своей гибели одну из самых таинственных загадок современности. Они были людьми поколения моего отца, думаю я. Вечная память!
Что там за крики слышны возле наших снегоходов?! Памир кричит, бранится, мечется из стороны в сторону.
— Флаги забыли в лагере под перевалом, — говорит подошедший министр.
Флаги! Мы же сейчас должны их развернуть! Флаг Центрального Военного Округа и флаг Челябинской области, мы же везли их с собой, не расставались с ними как и положено, а теперь, лежащие в отдельном кофре они остались под перевалом, в белой палатке базового лагеря.
—Ты икону не забыл?! - недовольным голосом спрашивает у меня командир.
Не забыл – икона при мне. Дохожу до нашего «Бурана», вынимаю образ великомученика и Победоносца Георгия из защитного чехла, держу в руках, показывая всем. Слышен надрывный звук двигателя. Памир вскочил на свой снегоход и на полном газу уже мчится к крутому склону, сокращает путь до белой палатки. Бег переходит в мгновенный полет, видим, что есть касание в «три точки» и Памир теперь на полпути к базовому лагерю, скользит в режиме слалома.
— Красавчик, — одобрительно говорит Иван Васильевич.
На часах – 16:30. Флаги, наши флаги, развернуты торжественно на перевале Дятлова! Дожидаясь возвращения товарища Памира мы, не теряя понапрасну времени, помолились перед образом покровителя Российского воинства и я осенил иконой своих друзей. И Памира встретил ликом великомученика Георгия, когда он вернулся на перевал с требуемым черным кейсом на багажнике снегохода. Операторы наши пришли в активное движение, когда полотнища флагов затрепетали в руках участников экспедиции. Откуда силы взялись у каждого, казалось ведь подъем на перевал отнял всю энергию, лишил эмоций, но нет, все мы наполнились новой бодростью. Не иначе, как второе дыхание открылось!
— Шампанского! — громко и с полным на то правом кричит командир.
Сергей Коляскин заговорщически ухмыляясь, вынимает из-под всех своих одежек бутылку шипучего вина. Он нес ее на перевал прямо на голом животе, чтобы точно дошла и была открыта в торжественную и знаковую минуту, которая, собственно, настала. Негнущиеся от холода пальцы Ивана Васильевича срывают фольгу с бутылочного горлышка, раскручена и снята проволочка-мюзле, вот бутылка слабо хлопает улетающей пробкой. М-да-а… Из горлышка бутылки вместо благородно искрящегося игристого напитка лезет ледяная каша — мороз превращает жидкость в массу мгновенно. Командир скептически смотрит на это ужасное зрелище, делает глоток, быстро передает бутылку по кругу.
Нажевавшись кисловатого отдающего газом снега народ замирает в ожидании следующей порции винной раздачи. Министр с потрясенным видом переворачивает кверху дном открытую им бутылку водки и трясет ее энергично, честно пытаясь добыть хоть каплю.
— Замерзла водка, — с непередаваемой интонацией говорит Бетехтин, — Напрочь!
Эта шекспировская по накалу трагизма сцена сопровождается взрывом неистового хохота четырнадцати мужских промороженных глоток – водка замерзла! Господа гусары, какой восторг!
С видом фокусника Коляскин являет веселящимся зрителям большую бутылку доброго коньяка. «Вроде булькает», — говорит облизываясь фотограф. Коньяк — это благородство и пафос, это надежный собеседник любого джентльмена, неизменный атрибут дружеской мужской вечеринки и изысканный дижестив трапезы гурманов-знатоков. Открыта пробка. Все смотрят и ждут, а что же будет дальше.
Недрогнувшей рукой бармена, работающий в лучших традициях бара «У Ильича», Алексей Валерьевич начинает наполнять братскую рюмашку (их было четыре, остается пока две) тянущейся как патока коньячной струйкой. Коньяк выстоял против холода, но сгустился до предельной консистенции. «Братина» обходит круг друзей раз за разом, пока не иссякает вакхический ручеек; вкус остается даже не на губах, на усах, покрывшихся густым слоем инея - чуть слышная нотка южного дня в бесконечном холоде северных сумерек. Министр ставит опустевшую рюмку на камушек и… Рюмка лопается и разваливается на две половинки!
Не стану приводить примеры тех философских, вычурных идиом, которыми было сопровождено это маленькое происшествие, скажу кратко – все громко удивились. Когда я пишу эти строки, рискуя вызвать на себя критический огонь читающих за мой откровенный рассказ, то мне так и хочется сказать: «Читатель! Трюк выполнен специально подготовленными людьми. Не пытайся повторять это дома!».
Вечер быстро наползал на горы и вскоре нами были включены фары снегоходов, чтобы в их свете операторы продолжали свою работу. На этом моменте, мои дорогие читатели, вы подумаете, что вот и конец всей истории, ведь путешественники достигли перевала Дятлова, так что же тут еще может быть дальше. Но целью нашего похода, как я уже говорил неоднократно, не было лишь восхождение на перевал, этот пункт был первым перед началом большой работы по испытаниям техники и снаряжения. С момента достижения скальника с именами мужественных студентов УПИ, встретивших здесь свой последний час в ночь на 2 февраля 1959 года, мы не завершали экспедицию, а начинали ее следующий этап.
Окончание следует.
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru