Любовь Алексеевна вышла во двор, пытаясь определить источник шума и неодобрительно осмотрелась. Сколько работы после зимы! Никаких рук не хватит. До ушей женщины донеслось жужжание. На этот раз громче и гораздо назойливее. Снова этот звук! Визгливый, тонкий, ужасно раздражающий. Женщина заглянула через невысокий заборчик в палисаднике, отделяющий два участка. Так и есть, сосед точит садово-огородный инвентарь, готовятся, значит, к полевым работам.
Звали соседа Николай. Это был плюгавый, неказистый мужичонка лет около пятидесяти или больше. Хотя кто этих сельских разберёт, - подумала Любовь Алексеевна, может ему лет сорок, ну с хвостиком, а просто выглядит так. Алкоголь, крепкий табак, да тяжёлая, физическая работа на так называемом свежем воздухе никого особенно не молодит.
Несмотря на то, что сама Любовь Алексеевна жила в этом посёлке уже пятнадцатый год, она себя ни в коей мере к сельским жителям не причисляла. Это муж покойный, выйдя, как военнослужащий в сорок пять лет на пенсию, заартачился. Хочу, мол, свой домик в деревне, всю жизнь, пока служил, мечтал, оказывается! Желаю, - заявил он оторопевшей жене, - своим хозяйством жить, чистым воздухом дышать, на крылечке чай пить, в речке купаться. Ну и всё тут.
Уж как она его отговаривала, какие доводы приводила – всё без толку! Чуть не до развода дошло. Ну не смешить же людей на старости лет, в самом деле! Что делать, с работы она ушла, квартиру в которой жили - отдали сыну; продали однушку мамину, которая столько лет выручала, - её сдавали квартирантам, - поди лишние те деньги были-то!? Да и всё, всё, что накоплено было про чёрный день, всё без остатка в дом этот вбухали, потому как известное дело - то там течёт, то здесь поломка.
Домик в деревне, он ведь в рекламе только, как подарок, как игрушечка. А реально - сколько возни с ним, сколько проблем! Так, а самое-то главное, муж и пяти лет в этом доме не пожил. Взял, да и убрался в лучший мир без всякого предупреждения. Вот и сказочке конец. Живи, мол, дорогая жена, справляйся, как умеешь, а мне пора. Эх, да что теперь об этом говорить…
…Любовь Алексеевна, морщась от резких, неприятных звуков, производимых Николаем при помощи металла и точильного круга, всё же дождалась паузы и обратилась к соседу, когда он, достав из обвислых штанов папиросу без фильтра, неспешно закурил.
- День добрый, сосед! Ох, весной уже пахнет... Мне бы, Коля, тоже лопату наточить нужно, не поможешь?
- Отчего же и не помочь хорошему человеку, - тут же отозвался тот, с кривой усмешкой и обернувшись к Любови Алексеевне, вдруг подмигнул ей и продолжил:
- А вот дашь за си…ку подержаться, тащи свою лопату, оформлю в лучшем виде!
Любовь Алексеевна, несмотря на некоторый опыт общения с этим человеком, в частности, и другими под стать ему жителями посёлка вообще – прямо задохнулась от возмущения! Настолько, что даже не нашлась, что сказать, а когда, наконец, сообразила, то нахал-сосед уже снова, - повернувшись к ней тощим задом и посмеиваясь в рыжие, особенно показавшимися неприятными в этот день усы – завизжал своей точильней.
- Бессовестный! – выговаривала ему Любовь Алексеевна, безуспешно пытаясь перекричать изводящий звук адской машинки, - Ты ведь женатый человек, а такое говоришь! Вон голова наполовину седая, уж внуки есть, а совести ни на грош! Вот потому ты в кольках всё и бегаешь, вот потому тебя и не уважают люди-то. (Не сразу, конечно, но постепенно Любовь Алексеевна добилась того, что к ней обращались по имени-отчеству, а не просто Любка или Лексевна, как пытались это делать вначале некоторые несознательные граждане и это достижение было предметом её тайной гордости).
Между тем, Николай точил себе и точил, всё также иногда посмеиваясь, и даже в ус свой рыжий не дул, а может и действительно не слышал, что там говорила ему Любовь Алексеевна.
В конце концов, поняв, что все её призывы к совести и чувству вины у соседа обречены на провал, она забежала в дом, но никак не могла успокоиться и сосредоточиться хоть на чём-то. Чёртов Николай со своим срамным предложением никак не шёл из головы. Чувство обострённой справедливости, которое всегда было ей присуще взывало к немедленному мщению.
Любовь Алексеевна выскочила из дома и побежала улицей к жене Николая, Зое, чтобы зайти с парадного входа и открыть ей глаза на похотливое чудовище, с которым она имеет несчастье жить под одной крышей.
Зоя была дома, на плите у неё что-то уютно булькало, на соседку она взглянула с удивлением, - та была далеко не частым гостем.
Любовь Алексеевна начала без всяких предисловий, что называется с места в карьер. Так, мол, и так. Я ему – Коля, наточи, пожалуйста и мне лопату, а он, - представляешь, Зоя?!! Дай, говорит, подержаться, за.. это… самое…
Любовь Алексеевна замолчала, тяжело переводя дыхание и во все глаза глядя на соседку. Вопреки её опасениям, Зоя не вскрикнула, не замахала руками, не заохала, и уж точно не собиралась впадать в истерику.
- И чё? – просто спросила она.
- Да я говорю… - подрастеряв несколько свой пыл, снова начала Любовь Алексеевна, - а он…
- И чё, спрашиваю?! – снова, уже резче произнесла Зоя, глядя на бедную Любовь Алексеевну исподлобья, - Ну попросил, а тебе, чё, жалко что ли? Тоже мне цаца, поглядите на неё!
Зоя ещё что-то говорила, но Любовь Алексеевна, уже выскочила из дома и быстро, почти бегом направилась к себе, подгоняемая насмешливыми выкриками Зои, которые прерывались только разухабистым визгом дурацкой точильни.
- Ну что за люди, - жаловалась она вечером невестке по телефону, - ну ты подумай, вот уж действительно, муж и жена - одна сатана!
