Статья участвует в конкурсе «День Арктики» тематического канала.
Мы тут застряли уже часа четыре. Москву накрыло так, что город просто перестал существовать как транспортная система. Я сижу в машине на Профсоюзной, вокруг сугробы под шестьдесят сантиметров, видимость — метра полтора, и в этой белой мгле застыли сотни таких же, как я, кто решил, что «да ничего, доеду». Не доехал никто.
Я смотрю на этот снег и думаю: ну какое потепление? Мы тут сейчас замёрзнем раньше, чем коммунальщики доедут.
Снег валит стеной. Город в параличе. МЧС разводит руками, таксисты отменяют заказы, метро переполнено, а те, кто не успел, теперь сидят в офисах, кафе или, как я, в железной коробке на четырёх колёсах и пытаются занять себя хоть чем-нибудь. Бензин экономить надо — мало ли сколько ещё проторчим. Телефон садится. Связь плохая. Остаётся только одно — смотреть на эту белую стену за окном и думать.
И вот в этой снежной ловушке, когда двигатель заглушён и тишина, в голову лезут совсем не те мысли, которые должны. Не про то, как выбраться, не про «когда приедет эвакуатор», не про то, что утром надо на работу. А про какое-то глобальное, почти безумное, но очень навязчивое.
А где-то там, в Артике, лёд тает, ледники отступают... И это не просто «новости с утра», это какая-то непонятная реальности. Потому что здесь — зима, снегопад, транспортный коллапс. А там — открытое море там, где тысячелетия был лёд. И где-то между этими двумя картинками должен помещаться мой мозг, но у него не получается.
И вот тут я вспоминаю историю... Это не байка и не городской фольклор — это реальный случай, который вошёл во все учебники по реаниматологии. В мае 1999 года 29-летняя Анна Багенхольм, врач и опытная лыжница, каталась в горах Норвегии. На спуске она потеряла управление, упала в замёрзший ручей, лёд проломился — и она оказалась зажатой в ледяной расщелине. Головой вниз, под водой. Снаружи остались только ноги и лыжи.
Она провела подо льдом 80 минут. Сорок минут она могла дышать — там оказалась воздушная полость. А потом силы кончились, и она перестала двигаться. Когда её достали, пульса не было, дыхания не было, зрачки были расширены и не реагировали на свет. В больнице измерили температуру тела — 13,7 градуса. Это температура, при которой трупы кладут в морг, а не людей в реанимацию.
Но врачи не остановились. Они подключили её к аппарату экстракорпорального кровообращения — стали согревать кровь снаружи. И только когда температура поднялась почти до нормальной, сердце запустилось. Она пробыла в коме больше месяца, у неё были тяжёлые неврологические нарушения, врачи не давали прогнозов. А потом она начала выходить. Сначала шевельнула пальцем, потом открыла глаза, потом заговорила. В итоге Анна Багенхольм вернулась к работе врачом, к лыжам, к полноценной жизни. Остались только небольшие проблемы с чувствительностью в пальцах и странная любовь к горячему кофе.
Почему она выжила? Потому что мозг успел остыть до того, как сердце остановилось. Глубокая гипотермия замедлила обмен веществ до минимума, и мозгу хватило того кислорода, который ещё оставался в тканях. Холод не убил её — холод законсервировал.
И вот сейчас, глядя на эти сугробы, я думаю: а что, если это не просто случайность? Что, если холод — это ключ к чему-то большему? Анна показала, что при правильных условиях границу можно отодвинуть. Что время может остановиться, а потом пойти заново.
И теперь представьте: что, если учёные смогут воспроизвести это искусственно? Не просто спасать замерзающих, а управлять этим процессом. Замедлять метаболизм на дни, недели, годы. Консервировать людей с неизлечимыми болезнями, чтобы разбудить их, когда придумают лекарство.
Отправлять космонавтов в спячку на пути к другим звёздам. А может, и дальше — создать технологию, которая позволит растягивать жизнь до немыслимых пределов, замирая на десятилетия и просыпаясь в новом мире.
Кто знает, может быть, именно это открытие лежит где-то там, под толщей льда, который сейчас изучают полярники. Тот самый керн, который недавно достали в Антарктиде: 523 метра льда, 228 метров породы, 23 миллиона лет истории. Там нашли остатки организмов, которым нужен свет, — значит, этот лёд, который сейчас давит на планету своей массой, когда-то был открытым морем. Мир уже был другим. И может стать другим снова. А вместе с ним — и мы сами.
И вот сидишь в машине, снег залепил стёкла, видимости ноль, а в голове — пранк какой-то. Мы боремся с сугробами в Москве, а где-то там, на другом конце планеты, лёд уходит, и вместе с ним уходит целая эпоха. И кто знает, что мы увидим, когда он растает окончательно?
Я, если честно, надеюсь, что они там откопают не просто ил и окаменелости. Я надеюсь на что-то, что перевернёт всё. Ну, не знаю… инопланетянина. Или робота из будущего. Чтобы он вышел изо льда, отряхнулся, посмотрел на нашу суету с этими снегопадами и пробками, достал потрёпанную временем инструкцию и сказал: «Так, ребята, у меня тут две новости. Хорошая: бессмертие существует. Плохая: вы всё это время неправильно парковались».
Статья участвует в конкурсе «День Арктики» тематического канала.