– Мой сынок имеет полное право на половину твоего имущества! – Галина Петровна стояла в прихожей, не разувшись, и каблуки её стучали по плитке мелко и ритмично, как метроном. – Так что потрудись отписать на него квартиру и дачу. Добровольно. Пока я не подключила юристов.
Я молча смотрела на свекровь. На её брошь, приколотую к лацкану бежевого пиджака. На пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки. И на Руслана, который стоял за её спиной, широкий в плечах, рыхлый в поясе, и разглядывал носки собственных ботинок.
– Мой сынок тебя осчастливил, – добавила Галина Петровна, понизив голос. – А ты ему отплатила вот так. Разводом. Ну ничего. Закон на нашей стороне. Всё, что в браке нажито – пополам.
Я не стала спорить. Потянулась к верхней полке шкафа и достала папку. Жёсткую, картонную, с тесёмками. Углы обтёрлись до серого картона – столько раз я перекладывала её с места на место за эти годы. Но содержимое берегла.
– Что это? – Галина Петровна сощурилась.
– Документы, – сказала я. – На квартиру и дачу.
– И что?
Руслан поднял на меня взгляд. Голос у него был тихий, на полтона выше, чем ожидаешь от мужчины его комплекции.
– Зин, ну давай как люди. Мать правильно говорит – по закону же пополам.
Я прижала папку к себе и промолчала.
- Ладно, готовься к суду, раз не хочешь по-людски, - свекровь самодовольно вскинула голову, брезгливо сморщила ротик и вышла прочь. Ее сынок потащился следом. Дверь хлопнула. И я осталась одна в коридоре. С этой папкой. С тишиной. И с ощущением, что десять лет моей жизни только что встали передо мной как длинный коридор, из которого я наконец вижу выход.
***
Десять лет назад всё было по-другому.
Мне двадцать четыре, Руслан чуть старше. Июль, жара, ЗАГС на окраине Подольска. Платье я шила на заказ – простое, по фигуре, без кринолина и блёсток. Денег хватило впритык, но мне нравилось.
Бабуля – баба Клава – приехала из Калужской области в новом платье, которое сама перешила из старого. Маленькая, сухонькая, она смотрела на нас и улыбалась так, будто это был лучший день в её жизни. Мама плакала рядом – тихо, в носовой платок, и я видела, как бабуля взяла её за руку.
После росписи бабуля отозвала меня в сторону. Мы стояли у окна, за которым цвели липы, и от жары стёкла были горячими на ощупь.
– Зинка, – сказала бабуля, – я тебе подарок приготовила. Не золото, не хрусталь. Дачу.
Я опешила.
– Бабуль, ты что.
– Я всё оформила. Дарственная у нотариуса заверена. Вот, – она протянула мне конверт. – Это твоё. Только твоё, Зинка. Поняла?
Я поняла. Бабуля подарила мне дачу в Калужской области. Ту самую, где я проводила каждое лето с пяти лет. С покосившимся забором, яблонями и колодцем, который скрипел так, что соседские коты разбегались.
Галина Петровна тоже была на свадьбе. Сидела напротив мамы, пила шампанское мелкими глотками и рассматривала зал с видом ревизора. Кафе было недорогое, на двадцать пять человек, и свекровь всем своим видом давала понять, что для её сына она представляла себе нечто иное.
Мама исподлобья смотрела на мою новую родственницу, но ничего не говорила. Она вообще была тихая. Всю жизнь тихая. Может, поэтому я и привыкла молчать, терпеть, не скандалить.
Руслан к подарку бабули отнёсся спокойно. Пожал плечами: дача и дача, кому она нужна, эта развалюха. Его вообще мало что волновало, кроме его любимой рыбалки. Я тогда считала это лёгкостью характера. Потом поняла, что это не лёгкость. Это пустота.
А через год случилось горе.
Мама умерла в октябре. Ей был пятьдесят один год. Просто не проснулась утром. Я приехала к ней после работы – ключ от маминой квартиры у меня всегда был с собой – и нашла её в постели. Холодную. С таким выражением лица, будто ей снился хороший сон. И всё. И ничего уже нельзя было сделать.
Мне тогда было двадцать пять. Я ходила по маминой квартире – двушка в Подольске, третий этаж, обои в мелкий цветочек – и не могла поверить, что её больше нет. Что чайник на плите – её. Что тапочки у двери – её. Что всё это теперь просто вещи.
Руслан приехал вечером. Потоптался в коридоре, сказал: «Ну, крепись» – и ушёл курить на лестницу. Я не обиделась тогда. Мне было не до обид. Но запомнила. Тело запомнило – как он стоял в дверях и не знал, куда деть руки.
Квартиру я получила по наследству. Оформила в собственность, как положено – через нотариуса, через полгода, через все бумажки. Мы с Русланом туда и переехали из съёмной однушки. Руслан был прописан у своей матери, на Профсоюзной. Жил у меня.
И первые годы было нормально. Не хорошо, не плохо – нормально. Руслан ходил на работу, продавец-консультант в магазине бытовой техники. Я работала инженером-проектировщиком. Зарплаты хватало на двоих, если не шиковать.
Но Галина Петровна шиковать любила.
Она появлялась каждые выходные. Без звонка, без предупреждения – просто открывала дверь своим ключом. Руслан дал ей дубликат ещё в первый месяц, а мне сказал только через полгода. Я попросила забрать ключ – он отмахнулся: «Это же мать, чего ты». Она входила мелкими быстрыми шагами, каблуки цокали по плитке, и тут же начинала инспекцию. Занавески не те. Суп пересолен. Зинаида, ты на работе сидишь целый день, а дома что – бардак?
Я терпела. Потому что мамы уже не было. Потому что папы не было с детства – ушёл, когда мне было три, и больше не появлялся. Потому что бабуля далеко, в своей Калужской области, и ей уже за восемьдесят. А ещё потому, что я боялась остаться совсем одна. Без семьи. Без мужа.
Глупый страх. Но тогда он казался мне реальным, как стена.
На третий год свекровь начала тянуть из Руслана деньги. Сначала по мелочи. «Русланчик, у меня лекарства закончились, подкинь тысячу». Потом: «Сынок, кран потёк, нужен сантехник, скинь три». Потом уже без объяснений – просто «переведи, мне нужно».
Я заметила не сразу. Заметила, когда в конце месяца не хватило на продукты, а Руслан развёл руками: «Ну, потратил». Куда – не сказал. Я залезла в онлайн-банк, посмотрела выписку и не поверила. Каждый месяц. Тридцать тысяч. Переводом на карту Галины Петровны.
– Она же мать, – сказал Руслан, когда я спросила. – Сын должен помогать.
– Тридцать тысяч, Руслан. Каждый месяц. У неё трёхкомнатная квартира на Профсоюзной.
– И что? Квартира – это квартира. А есть-то ей на что-то надо.
У неё была пенсия. Не самая маленькая, между прочим – бывший бухгалтер, стаж тридцать пять лет. Но Галина Петровна привыкла, что сын «должен». А невестка – чужая, пусть молчит.
Я считала. Каждый месяц по тридцать тысяч – это триста шестьдесят в год. За шесть лет набежало больше двух миллионов. Наших общих денег, которые могли бы пойти на ремонт, на отпуск, на жизнь. А уходили на то, чтобы Галина Петровна меняла костюмы и сапоги каждый сезон.
Но деньги – это было полбеды.
Хуже было то, что Руслан начал пропадать по вечерам. Это стало заметно примерно с моего тридцатого дня рождения. Про который он, к слову, забыл. Я сама купила себе торт. А он пришёл в одиннадцать, пахнущий сигаретами и чем-то сладким, что я не могла определить, и сказал: «Ой, поздравляю. Забегался на работе».
Сначала пропадал раз в неделю. «С ребятами после работы, пива попить». Потом два раза. Потом три. Я звонила ему – не брал трубку. Перезванивал через час: «Ну что ты, я же у Лёхи был». Всегда у Лёхи. Лёша стал главным алиби моего мужа.
Детей у нас не было. Я хотела. Очень хотела. Но каждый раз, когда заговаривала об этом, Руслан морщился: «Давай через год. Давай сначала встанем на ноги. Давай не сейчас». И так – каждый год. Одна и та же фраза. А мне уже тридцать четыре, и слово «потом» звучало всё более жестоко.
Однажды я не выдержала и спросила прямо: «Ты вообще хочешь детей? Со мной?» Он помолчал. Посмотрел куда-то мимо – в стену, в телевизор, в пустоту. И заявил: «Конечно, хочу! Но ты же понимаешь, мы еще молодые, погулять хочется». Он сказал это как-то неискренне, казалось, сам не верит в то, что говорит. Вот тогда мне стало по-настоящему холодно. Будто речь шла не о ребёнке, а о покупке стиральной машины.
Я понимала, что брак разваливается. Каждый день – чуть-чуть. Как штукатурка, которая сыпется незаметно, а потом обваливается целым пластом. Но всё ещё держалась. Потому что мамы не было. Бабуля тоже умерла два года назад – тихо, во сне, как и жила. И я осталась одна. Руслан, каким бы он ни был – пустым, вялым, чужим – был хоть кем-то рядом.
А потом позвонил Лёша.
Это было в январе. Вечер, среда, я мыла посуду после ужина. Руслан уехал два часа назад – «к Лёхе на рыбалку, зимняя, на водохранилище, вернусь поздно». Я стояла у мойки и тёрла сковородку, когда на экране телефона высветилось имя.
– Зин, привет, – сказал Лёша. – Руслан дома? Мы же завтра на рыбалку собирались, хотел уточнить время, а он трубку не берет. Дрыхнет, наверное.
Тарелка выскользнула из рук и звякнула о раковину. Завтра. Лёша сказал – завтра. А Руслан сказал – сегодня. И что он у Лёши. Прямо сейчас.
– Зин? Алло?
– Его нет дома, – сказала я. – Он уехал. Сказал, что к тебе.
Тишина. Лёша кашлянул.
– Ну, ко мне он точно не приезжал. Может, перепутал чего.
Я положила телефон на стол. Вытерла руки о полотенце – медленно, тщательно, палец за пальцем.
Села на табуретку у окна. Мамины обои в мелкий цветочек давно выгорели на солнце, и я смотрела на этот бледный рисунок и думала: вот и всё. Не перепутал он ничего. Врал. Опять. Как сотни раз до этого. А я каждый раз делала вид, что верю, потому что так было проще. Потому что правда означала бы, что все эти годы – впустую.
Но в тот вечер что-то изменилось. Тихо, без драмы, без надрыва. Как будто внутри повернулся ключ. Замок щёлкнул. И дверь открылась.
Когда Руслан вернулся за полночь, я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Рубашка на нём была мятая, натянулась на животе. Он вошёл и сразу полез в холодильник, не посмотрев в мою сторону.
Если вы и в 60 хотите выглядеть на 40, то канал приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещаний чудес.
– Я подаю на развод, – сказала я.
Он замер с открытой дверцей. Повернулся. Глаза – круглые, непонимающие.
– Чего?
– На развод, Руслан. Нам нечего больше делать вместе.
– Ты чего, Зин? Что случилось? Я же просто...
– Лёша звонил, – перебила я. – Спрашивал, во сколько завтра на рыбалку. Он тебя сегодня не видел.
Пауза. Руслан закрыл холодильник. Пятна пошли по скулам и шее – красные, неровные. Он стоял и судорожно думал, что соврать. Я видела это – как перебирает варианты, прокручивает, подбирает слова.
Но я уже не ждала ответа.
***
Через три дня я рассказала обо всём подруге Нине. Мы сидели в кафе возле моей работы. Нина мешала сахар в чае уже четвёртую минуту, ложка стучала о стенки кружки.
– Ну и правильно, – сказала она наконец. – Давно пора. А с жильём что? Он же потребует половину. Они все требуют.
– Квартира мамина. Дача бабулина. При чём тут Руслан?
– Зин, ну ты наивная. Они скажут – в браке получено, значит общее. Ты же его знаешь. А маму его – тем более.
И я поняла, что Нина права. Нужно разобраться. Не «потом». Сейчас.
Юриста посоветовала та же Нина. Алёна Сергеевна, молодая женщина, кабинет на втором этаже бизнес-центра у станции. Я пришла к ней на следующий же день – с папкой. Той самой, картонной, с тесёмками. Достала дарственную на дачу и свидетельство о праве на наследство.
Алёна Сергеевна изучила документы внимательно. Перечитала дважды, сверила даты, проверила печати. Потом посмотрела на меня поверх очков.
– Когда вы вступили в брак?
– Десять лет назад.
– Дарственная на дачу – тоже десять лет назад?
– Да. Бабушка подарила на свадьбу. Оформили у нотариуса.
– А квартира?
– Наследство от мамы. Мама умерла позже.
Алёна Сергеевна сняла очки и положила их на стол. Разговор был коротким. Выйдя из кабинета остановилась на лестнице. Стояла и держалась за перила, потому что ноги стали ватными. Не от страха. От облегчения. Настолько сильного, что на секунду показалось – сейчас сяду прямо на ступеньку.
Руслан все еще не верил, что я серьёзно. Первую неделю названивал – не с извинениями, нет. С претензиями.
– Зин, ну ты чего? Десять лет вместе, и вот так? А квартира? Мы же вместе жили, я ремонт делал...
– Какой ремонт, Руслан? Обои в коридоре переклеил семь лет назад. Один рулон. И то криво.
– Ну а дача? Я же туда ездил, забор чинил.
– Две доски прибил. За все годы.
Он замолчал. Потом вздохнул и сказал то, чего я ждала:
– Да какая разница? Все равно это совместно нажитое, так что давай по-хорошему все поделим и разбежимся, раз уж ты такая решительная. Закон, есть закон! Кстати, мать уже проконсультировалась с юристами, так что даже не думай меня облапошить.
На развод подала в конце января. Руслан собрал вещи – два чемодана и спортивную сумку – и уехал к матери. На прощание обернулся в дверях.
– Ты ещё пожалеешь, – сказал он. – Я этого так не оставлю.
Не оставил. Через две недели явились ко мне оба. «Мой сынок имеет право! Всё пополам!» Я стояла молча, не стала спорить. Незачем. Пусть узнают в суде.
Потому что объяснять Галине Петровне – всё равно что объяснять стене. Она не слышит. Она знает. Она всегда знает лучше.
***
Заседание назначили на начало марта. Районный суд, третий этаж, кабинет триста двенадцать. Я пришла за полчаса – от волнения не могла усидеть дома. Алёна Сергеевна ждала у входа в зал, перебирая документы в своей папке – тонкой, кожаной, совсем не похожей на мою.
– Волнуетесь? – спросила она.
– Есть немного.
– Не стоит. Дело ясное. Документы у вас железные.
Руслан пришёл с матерью. Галина Петровна была в том же бежевом пиджаке, с той же брошью на лацкане. Шла мелкими шагами, каблуки цокали по коридору суда, и вид у неё был абсолютно уверенный. Будто заседание – формальность, а квартира и дача уже в кармане.
Они наняли адвоката – немолодого мужчину с портфелем и лицом человека, которому все это не впервой. Я видела, как он листал бумаги, которые ему передал Руслан, и мне показалось, что он уже всё понимает. Что шансов нет. Но молчит. Потому что заплатили, а деньги надо отработать.
Судья – женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым, но цепким взглядом – открыла заседание и выслушала обе стороны.
Руслан говорил первым. Сидел, сцепив руки на коленях, рубашка привычно натянулась на животе, и повторял то, чему научила мать: «Мы прожили вместе десять лет. Квартира и дача были получены в период брака. Господин судья, я ведь и ремонт отбахал в этой халупе, и жену все эти годы содержал»
Галина Петровна кивала из зала. Размеренно. Уверенно. Как будто её кивок мог повлиять на решение.
Потом слово дали Алёне Сергеевне. Она встала, открыла мою папку и спокойно разложила на столе два документа – договор дарения и свидетельство о праве на наследство.
– Ваша честь, – сказала она, – земельный участок с домом был получен моей доверительницей по договору дарения от бабушки. Квартира – по наследству от матери. Согласно статье тридцать шесть Семейного кодекса Российской Федерации, имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар или в порядке наследования, является его собственностью. Совместно нажитым не является. Разделу не подлежит.
Тишина.
Я не смотрела на Руслана. Я смотрела на Галину Петровну. На то, как менялось её лицо. Сначала – недоумение. Лоб собрался в складки, брови поползли вверх. Потом – растерянность: губы приоткрылись, взгляд забегал. А потом – что-то, чего я никогда раньше у неё не видела. Страх. Когда смысл сказанного дошёл до неё целиком, и она поняла, что её железная уверенность не стоила ничего.
– Как это – не делится? – она привстала. – Они же в браке были! Десять лет!
Судья посмотрела на неё поверх очков.
– Гражданка, прошу вас сесть. Вы не являетесь стороной процесса.
– Но это мой сын! Мой сын!
– Сядьте, пожалуйста.
Адвокат Руслана потянул Галину Петровну за рукав. Она села. Брошь на лацкане покосилась, но свекровь этого не заметила. Руслан рядом с адвокатом выглядел так, будто кто-то вынул из него стержень. Плечи опустились, рот приоткрыт. Он повернулся к матери, потом к адвокату, потом снова к матери.
Адвокат встал и попытался зайти с другой стороны. Заговорил про совместные улучшения, про вложения, которые Руслан якобы делал в квартиру и дачу – ремонт, починка забора, покупка техники.
Алёна Сергеевна достала из папки ещё одну стопку бумаг.
– Вот выписки по счетам обоих супругов за весь период брака. Крупных совместных трат на ремонт или реконструкцию спорного имущества не зафиксировано. Расходы на содержание квартиры – коммунальные платежи – осуществлялись моей доверительницей. Что касается финансовой ситуации в семье: зафиксированы систематические переводы ответчика на карту его матери в размере тридцати тысяч рублей ежемесячно на протяжении шести лет.
Галина Петровна побагровела. Руслан ещё ниже опустил голову. Адвокат сел и больше ничего не говорил.
Я сидела и смотрела на свои руки, сложенные на коленях. На тонкие пальцы и думала, что это уже не про жильё. Это про то, что два взрослых человека были настолько уверены в своей правоте, что даже не удосужились проверить. Ни разу за все эти недели – пока кричали, угрожали, нанимали адвоката – ни разу не набрали в поисковике простой вопрос. Не позвонили на бесплатную юридическую линию. Не спросили у знакомых. Потому что Галина Петровна знала. Она всегда всё знала. А Руслан верил маме. Как верил всю жизнь.
Судья удалилась на совещание. Вернулась через двадцать минут.
– Суд отказывает в разделе недвижимого имущества, – сказала она. – Квартира и земельный участок с домом являются личной собственностью ответчицы, полученной в дар и в порядке наследования соответственно. Брак расторгнут.
Галина Петровна сидела неподвижно. Руслан встал первым. Посмотрел на меня – быстро, исподлобья – и пошёл к выходу. Мать догнала его в коридоре. Я услышала цокот каблуков – быстрый, сбивчивый – и обрывок фразы: «Пополам, все пополам, дура!» - гаркнул он на мать и выскочил прочь.
– Поздравляю, – сказала Алёна Сергеевна. – Всё закончилось.
Я кивнула. В горле стояло что-то тяжёлое, но это были не слёзы. Может, это были все эти годы, спрессованные в один комок. И сейчас, впервые за долгое время, их можно было выдохнуть.
***
Домой я ехала на электричке. За окном мелькали серые пятиэтажки, остатки снега лежал грязными кучами вдоль путей, и от вагонного отопления пахло пылью. Обычный вечер. Обычная дорога.
Но я ехала домой. В свою квартиру. В мамину квартиру, которая теперь окончательно – моя. Без чужих шагов в коридоре, без дубликата ключа у свекрови, без тихого голоса из прихожей, от которого я давно уже ничего не чувствовала.
Я открыла дверь. Тишина. Та самая тишина, которой я боялась столько лет. Пустая квартира, третий этаж, обои в мелкий цветочек, выгоревшие у окна.
Но сейчас эта квартира звучала иначе. Не пустотой. Покоем.
Я разулась, прошла в комнату и села на диван. Папка лежала в сумке – жёсткая, картонная, с тесёмками. Я достала её, развязала тесёмки, посмотрела на документы. Дарственная от бабули. Свидетельство от мамы. Две бумажки, которые оказались крепче десятилетнего брака.
Я убрала документы, завязала тесёмки и открыла шкаф. Положила папку на верхнюю полку. Закрыла дверцу.
На кухне я поставила чайник. Он засвистел – мамин, со сколом на носике. Тоже наследство. Маленькое и свистящее.
Налила себе чай, села за стол у окна. Сумерки за стеклом, фонарь качается на ветру. Тихо. Спокойно. Никто не придёт без звонка, не откроет дверь чужим ключом, не скажет, что суп пересолен.
И я вспомнила, как Галина Петровна как-то заявила: «Мой сынок тебя осчастливил.»
Я отпила чай и усмехнулась.
На самом деле она оказалась права. Осчастливил. Тем, что наконец ушёл.