Здорово, мужики! С вами снова Артём Кириллов и наш неугомонный «Дачный переполох».
Сегодняшняя история — это не про то, как я рекордный кабачок вырастил, и не про то, как правильно баню конопатить. Сегодня у меня душа горит, и кулаки чешутся. Рассказать хочу о таком свинстве, от которого любой нормальный мужик, знающий цену своему труду, на стенку полезет.
Случилось это вот буквально на днях. Кто меня давно читает, знает: я уже третий год дом строю. Не хоромы барские, а крепкий, добротный дом из бруса для своей семьи. Строю, считай, в одни руки. Каждую копейку, от семьи оторванную, в этот брус вкладываю, каждую свободную минуту там провожу.
Вы же знаете, как оно сейчас: цены на стройматериалы — в космос улетели. На доску смотришь — золотая, на мешок цемента — платиновая. Я этот лес зимой закупал, когда подешевле было, сам разгружал, спину сорвал, но сэкономил. Фундамент заливал — сам арматуру вязал, каждый пруток проволокой крутил, на совесть делал, чтоб на века.
И вот, к этой осени я коробку, наконец, под крышу подвел. Окна вставил, полы черновые настелил. Радости было — не передать! Стою посреди пустого дома, пахнет свежим деревом, смолой, и чувствую — вот оно, моё! Моими руками созданное. Соседи, врать не буду, ходили, заглядывали. Кто-то радовался искренне, а у кого-то, из этих, «городских белоручек», что только газоны стричь умеют, аж лица перекашивало. Мол, смотри-ка, Кириллов-то, простой работяга, а дом какой отгрохал, довел до ума.
Гордился я страшно. Думал, теперь-то самое сложное позади, осталось отделкой заниматься потихоньку. Ага, размечтался.
В тот вторник я на стройку не собирался. На работе аврал, домой приполз уже затемно, сил нет. И тут меня как торкнуло. Вспомнил, что в выходные привез дорогую мембрану для кровли и, дурья башка, оставил рулоны прямо на первом этаже, у входа. Не спрятал в бытовку под замок. А народ у нас нынче ушлый пошел, тащат всё, что плохо лежит.
Жена ворчит: «Куда ты на ночь глядя, завтра съездишь». А у меня сердце не на месте. Нет, думаю, поеду. Лучше час времени потеряю, чем потом локти кусать буду. Прыгнул в свою старенькую «Ниву» и помчал.
Подъезжаю к участку. Время — одиннадцатый час ночи. Темнота вокруг — хоть глаз коли, фонари в нашем СНТ через один горят, экономисты хреновы. Глушу мотор у ворот, выхожу. Тишина, только сверчки стрекочут да где-то собака брешет.
Иду к дому. И вдруг останавливаюсь как вкопанный.
В окне первого этажа, там, где у меня будущая гостиная, свет. Не яркий электрический, а такой… дрожащий, желтый. Будто свечи горят или костерок маленький развели.
У меня аж дыхание перехватило. Первая мысль — пожар! Не дай бог, проводка времянка замкнула или окурок кто бросил. Я бегом к дому. Подлетаю к окну, заглядываю осторожно.
И от того, что я там увидел, мужики, у меня волосы на загривке дыбом встали, а потом такая злость накатила, что в глазах потемнело.
Никакой это не пожар. Посреди моей гостиной, прямо на моих новеньких, чистеньких половых досках, которые я только в субботу приколотил, сидит компания. Человек пять. Молодежь, лет по двадцать.
Расставили свечи в каких-то банках по всему полу. В центре — импровизированная «поляна»: бутылки с пивом, какие-то чипсы, объедки. Курят прямо в доме, пепел стряхивают на пол. Один, патлатый такой, на гитаре бренчит что-то заунывное. Девки хихикают.
Они сидели в МОЕМ доме, который я строил потом и кровью, как у себя в сарае. Как оккупанты какие-то. Им было тепло, уютно, и плевать они хотели, чье это.
Я сначала хотел ворваться туда сходу. Дверь-то входная у меня пока временная, фанерная, на соплях держится. Выбить её — раз плюнуть. Но потом притормозил. Их пятеро. Я один. Кто их знает, что у них в головах? Может, наркоманы какие. Начнут буянить, ещё дом спалят со страху.
Решил действовать хитрее. Вернулся к машине, достал из багажника монтировку. Так, на всякий случай, для уверенности. И пошел к двери.
Подошел тихонько. Слышу их разговоры.
— Классное место, — говорит один голос, тягучий такой, манерный. — Атмосферное. Никто не мешает, предков нет.
— Ага, — отвечает деваха. — Только холодно немного. Надо было пледы взять. Слушайте, а чей это дом вообще?
— Да пофиг чей, — ржет патлатый гитарист. — Стоит недострой, значит, ничей. Хозяин, небось, лох какой-то, денег нет достроить. Пользуемся, пока халява.
«Лох», значит. «Ничей», значит.
Ну, думаю, сейчас я вам покажу лоха. Сейчас вы узнаете, почем фунт лиха и куб обрезной доски.
Я со всей дури ударил ногой в дверь. Фанера аж затрещала. Распахнул её настежь и шагнул внутрь, держа монтировку наперевес.
— Вечер в хату, гости дорогие! — рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. — Не помешал?!
Надо было видеть их лица. Немая сцена, как в «Ревизоре». Гитара блямкнула и затихла. Девки взвизгнули и прижались друг к другу. Патлатый выронил бутылку, пиво пеной пошло по моим доскам.
— Вы кто такие?! — продолжаю давить голосом, надвигаясь на них. — Что вы делаете в моем доме?!
Они сидели, пришибленные, глазами хлопали. Вид у них был жалкий. При свете свечей я разглядел — никакие это не наркоманы и не бомжи. Обычные городские мажоры. Шмотки дорогие, телефоны последние айфоны на полу валяются.
Тот, что самый борзый был, патлатый, попытался встать, но ноги у него дрожали.
— Мужик, ты чего? Мы… мы просто сидим. Ничего не делаем.
— Просто сидите?! — я подошел вплотную и ткнул монтировкой в сторону их «стола». — Вы мне пол загадили! Вы курите в деревянном доме! Вы вломились на частную территорию! Вы хоть понимаете, что это статья?
До них начало доходить. Одна девица захныкала:
— Мы не знали… Мы думали, тут заброшено… Мы сейчас уйдем, правда…
— Заброшено? — я обвел рукой свежие стены, пахнущие смолой. — Глаза разуйте! Тут работы каждый день идут! Я этот пол три дня назад стелил, а вы на него бычки кидаете!
Меня трясло от ярости. Я представил, как я корячился с этими досками, подгонял каждую, чтобы щелей не было. А эти… приехали на все готовое, как паразиты. Им не понять, что такое труд. Им папа с мамой все на блюдечке приносят.
— Значит так, — сказал я ледяным тоном. — У вас есть ровно пять минут.
Они подорвались, начали хватать свои куртки, телефоны.
— Стоять! — гаркнул я. — Куда собрались? А убирать кто будет? Пушкин?
Они замерли.
— Пока не вылижете здесь все до последней крошки, никто никуда не уйдет. И свечи свои заберите, и бычки, и бутылки. Чтобы духу вашего тут не было. И если я хоть пятнышко найду на досках…
Я многозначительно постучал монтировкой по ладони.
Видели бы вы, как они забегали. Как эти «хозяева жизни» в брендовых шмотках ползали на коленях по полу, собирая свои объедки и окурки в пакеты. Патлатый пытался пиво пролитое рукавом куртки вытереть.
Я стоял над ними и смотрел. И не было мне их жалко ни капельки. Пусть почувствуют. Пусть поймут, что за все в этой жизни надо отвечать. И что чужой труд надо уважать.
Когда они все собрали, я заставил их показать пакеты. Убедился, что все чисто.
— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал я им на прощание. — Если я еще раз увижу кого-то из вас или ваших дружков ближе, чем за сто метров от моего забора… Я не буду разговаривать. Я сразу вызову полицию и напишу заявление о взломе и порче имущества. И родителям вашим сообщу, чем вы тут по ночам занимаетесь. А я узнаю, кто вы такие, поселок у нас маленький. Вам ясно?
Они закивали часто-часто, как китайские болванчики.
— Проваливайте.
Они вылетели из дома как пробки из бутылки. Через минуту послышался визг шин — уматывали они на какой-то дорогой иномарке, которую оставили за углом.
Я остался один в своем доме. Зажег фонарик. Осмотрел пол. Вроде чисто, но кое-где остались жирные пятна от чипсов и запах… этот мерзкий запах чужого, дешевого веселья в моем чистом доме.
Пришлось ехать в бытовку за рубанком и шкуркой. И в двенадцать ночи, при свете фонаря, я зачищал эти пятна на новых досках. Шкурил и матерился.
Домой вернулся под утро, злой и разбитый. Жена увидела меня, испугалась: «Что случилось? На тебе лица нет!».
Рассказал ей. Она тоже в шоке. «Как так можно? — говорит. — Совсем у людей совести нет».
Вот и я думаю, мужики: куда совесть-то подевалась? Ладно, мы в молодости тоже чудили, но чтоб вот так, в наглую, в чужой дом залезть и устроить там свинарник? Мы знали черту, за которую переступать нельзя. Знали цену труду.
А эти… Выросли на всем готовом. Для них чужое — это «ничье». Им плевать, сколько сил и здоровья ты в это вложил.
Вот такая история. Теперь я ночами плохо сплю. Все прислушиваюсь. Дверь нормальную железную заказал, дорогую, на последние деньги. Видеонаблюдение буду ставить. Потому что нет больше веры людям. Мой дом — моя крепость, и защищать его надо, оказывается, не только от воров, но и от такой вот борзой плесени.
А вы как думаете, мужики? Правильно я поступил, что не стал полицию вызывать, а сам разобрался? Или надо было их сдать по полной программе, чтоб неповадно было? И как вообще бороться с таким вот отношением к чужому труду?
Пишите в комментариях, накипело, сил нет. Давайте обсудим.