Из воспоминаний старшего прапорщика Шабанова Андрея Викторовича.
- В Афганистан я прибыл в конце осени 1983 года после сержантской учебки. Распределили меня в Джабаль-ус-Сарадж на Десятую батарею «Град» Тысяча семьдесят четвертого артполка. Прибыл я, молодой и задорный, а меня за воротник – и в цветник. Вернее, за хвост – и на пост. На сержантский. В караул, короче поставили.
Поскольку я сержант, значит я очень ответственный и мне можно доверить самое дорогое в Джабале. А что у нас самое дорогое? Прально! Боеприпасы. Вот меня и поставили охранять наши «градовские» снаряды.
Привёл разводящий меня на пост, а там яма такая, большая, и в ней длиннючие зелёные ящики с «градовскими» ракетами. Рядом с ямой из таких же ящиков выложена стенка. Мне разводящий говорит: - «Когда наши начнут стрелять, ты за эту стенку прячься».
Ну хорошо. Ушел разводящий, я стою, бдительно охраняю боеприпасы, а тут, действительно, на батарее забегали, начали наводить куда-то стволы, стрелять собрались. А я - положительный персонаж и исполнительный сержант. Сказано укрыться за бруствером из ящиков, наполненных землёй, значит я укрылся. Укрываюсь, я укрываюсь, а тут грохот такой раздался, рёв такой пошел – начали стрелять наши «грады». А я подумал: - «Ну чё за ёк-колобок! Я – градовский сержант, а никогда не видел, как стреляет вверенное мне оружие. А ещё же я разведчик!»
Эта мысль меня воодушевила, и я высунул из-за бруствера голову. На разведку. Смотрю только – море пыли и нихрена не видать. Рёв, грохот и огромное море пыли. И скачет что-то. Прыг-прыг! И мне в лобешник бац! И улетел я за бруствер. Туда, где положено было находится при стрельбе батареи. Короче, попало мне по башке эбонитовой крышкой, закрывающей зад ракеты.
Свалился я за бруствером, лежал, кайфовал минут десять. Хорошо, смена только началась, и никто не видел моей разведки. И ещё хорошо, что на голове у меня была зимняя шапка. Мы шапку носили, насунув на самые брови, поэтому крышка ударила мне по лбу, но через толстый слой зимней шапки. На голове у меня следов никаких не приключилось, только остался шум в ушах и звёздочки по периметру галактики. Но, когда пришел в караулку, я об этом никому не рассказал. А-ха-ха-ха! Естественно, я утаил этот эпизод от своих товарищей. Но, впечатление получил - первые «градовские» выстрелы. А-ха-ха-ха! Вот теперь я артиллерист! Так прошли мои первые артиллерийские стрельбы.
Потом мы сменились из караула и пришли в расположение. Ночью легли спать, заночевали, но тут объявили тревогу. Не совсем тревогу, стрельбу объявили. Все, кому положено присутствовать на орудии, они убежали - наводчики, заряжающие, водители, командиры. А я - разведчик, поэтому остался лежать в койке и спать после караула. Сержант я был молодой, спал на втором ярусе, после караулки сон получился у меня крепкий. И тут Шарах! Бабах! Раздался грохот, я со второго яруса соскочил, на пол рухнул, лежал и совершенно не понимал - что мне делать. А самое главное, я был такой не один. На полу разлеглось ещё несколько молодых. Полежали мы, полежали, потыкались носами в пол, а потом до нас дошло - это ж наши стреляют! Наши! Мы же теперь - артиллеристы!
В общем, через пару месяцев я даже не просыпался, когда наши стреляли. Чё тут за безделица, подумаешь, стреляют и стреляют, эка невидаль.
Через несколько месяцев, в январе 1984-го, наша батарея «Град» ушла из Джабаля и стала рейдовой, по-русски говоря, заняла должность «старшей, куда пошлют». Была дислокация в Кабуле - Четвёртый реактивный дивизион на основе системы залпового огня «Град». В дивизионе 3 батареи. Две из них стояли на охранении, десятая и двенадцатая. Десятая стояла в Джабаль-ус-Сарадже, Двенадцатая - в Баграме возле Разведбата, возле штаба 108 дивизии. Одиннадцатая батарея стала рейдовой. Меня направили именно туда.
В батарее 6 орудий. Два огневых взвода по 3 машины. Орудием называется боевая машина на базе «Урала», 40 стволов.
До апреля 1984-го, до начала Панджшерской операции, наша батарея сходила в Джелалабад. Это была большая операция, длилась больше месяца. Во время марша на серпантине упала в пропасть самоходка 2С1, а наши БМ-21 доехали нормально.
Моё личное участие выражалось в том, что я с радиостанцией уходил в горы в качестве корректировщика. Часто уходил вместе с разведротой. Когда ушли в сопки, в эти, где мартышки бегают, там случай произошел. Встала наша батарея, изготовилась к стрельбе, а какой-то местный бача решил подъехать на ослике, посмотреть, как мы красиво стреляем. Там нельзя стоять в створе машины, когда идёт стрельба, но баче это похрен. Ослику тем более. Они встали за батареей, варежки разявили. Наши как дали! Бачу и ослика, обоих сдуло к хренам собачьим. Мы их подобрали потом. Ничего, живые были, их покалечило немного, слегка поломало, но дышали оба, когда мы их нашли.
После Джелалабадской операции, в апреле 1984-го, нас перекинули в Бамиан. У Бамиана мы имитировали вход, потом нас остановили приказом, развернули на 180 градусов и ввели в Панджшер. До Анавы я дошел со своей батареей на технике, в Анаве спешился, пошел по горам. Дошел до Рухи. Вот это трындец была операция! Мы по скалам карабкались, как мартышки по деревьям, я там такого насмотрелся, что теперь меня хрен чем удивишь.
В Рухе меня отправили на повышение квалификации. Капитан-сапёр собрал сержантов, начал обучить основам сапёрного дела, показывал мины, которые будут встречаться в этих горах, и наши, и НАТОвские. Показывал детонаторы, шнуры, и много другого интересного, а потом сделали перерыв в занятиях и объявили перекур. Под палящим солнцем было очень жарко, Капитан с себя гимнастёрку снял, повернулся, а у него вся спина оказалась в шрамах. Сверху до низу шли сплошные шрамы. Тут мы все и притихли. Нас собралось человек двадцать сержантов, а он молодой такой капитан и весь-весь в шрамах.
Потом мы снова пошли по горам от Рухи вверх по течению Панджшера. Когда Первый Батальон попал в засаду, в ущелье Хазара, я находился на противоположной стороне Панджшера в горах Камалабанд, ходил с разведротой в качестве разведчика-арткорректировщика в ущелье Аушаба. После того, как духи зажали Первый батальон, нас вывели из Аушабы и направили на высоты в Хазаре. Мы обеспечивали прикрытие сверху над местом эвакуации погибших и раненых, а я был с радиосвязью, как всегда.
После этого я снова оказался на батарее. Мы прошли вверх по течению нормальный кусок пути, дошли до большого пляжа. Артиллерия приехала туда своим ходом, а я пешком по горам с радиостанцией на горбу. Все ноги, какие есть, до самой жопы стёрлись. На пляж спустился, всё там обошел с саперами, прежде, чем занимать позиции. Старались изо всех сил, нашли и подорвали несколько фугасов, но всё равно, когда устанавливали технику, подорвались на одном фугасе.
Потом я снова лазал по горам, связистов загнали в горы Камалабанд, по-моему, на трёхтысячник. Они сидели там, ретранслировали связь тех, кто прочесывал внизу ущелья, а я и ещё два разведчика, прикрывали связистов.
Когда нас сняли с трёхтысячника, мы вернулись в Руху. Наш артиллерийский полк ушел, но в Рухе оставили Одиннадцатую батарею в составе 6-ти машин БМ-21. Командир батареи капитан Курлыков, СОБ (старший офицер батареи) старший лейтенант Александр Ярцев, командир взвода управления старший лейтенант Ефремов Алексей, командир второго огневого взвода прапорщик Понамарёв, старшина Иваныч, по фамилии Сорока.
Наша батарея имела два огневых взвода, взвод обеспечения (машины заряжания ТЗМ, техническая машина на базе «Камаза», заправщик, кухня) и взвод управления (КШМ на базе МТЛБ). Взвод управления состоял из отделения разведки и отделения связи. Сержант Сёмин был командир отделения связи, а я был командир отделения разведки. Маламанов занимал должность разведчик-дальномерщик у меня в отделении разведки. Таким составом мы поднялись на пост Зуб Дракона.
На Зуб нас направили в июне, а до июня, весь май, мы обустраивались в Рухе. Батарею нашу расположили на кладбище. Мы там, прямо на кладбище, вкапывались в гору, строили землянку-казарму, землянку-офицерскую комнату, рыли траншеи, закапывали технику на огневые позиции. Своими глазами я видел эти камни-надгробия, видел, как выкапывали этих жмуриков, сидящих. Хорошо запомнил, как мы копали траншею, а там полу-сидя скелет сложился. Мы это всё выкапывали и… выкидывали. Ещё тогда был разговор, мол, душманы нам этого не простят. Но, они в принципе и не простили, Руху сильно обстреливали с гор, а нас долбили с особым прилежанием.
В то время, в мае 1984-го, меня назначили нести службу на 142-ой радейке, расположенной в кунге ГАЗ-66. Там, внутри, размещались стоодиннадцатая, стотридцатая и стодвадцатьтретья радиостанции. Мы этот ГАЗ-66 только до половины успели зарыть и духи начали нас колбасить. Из ДШК стреляли, снайперы работали, машина была простреленная вся. Мы с друганом заходили в неё только через окошко и ползали внутри по-пластунски. В дверь ходить не могли – нас тут же застрелили бы. Даже за сухпайком мы на пузе ползали. Сразу, как загнали машину в полукапонир, духи начали по нам мочить. Верхнюю половину машины простреливали, а другая полмашины оказалась прикрыта в грунте. Потом, позже, мы стали мешки с песком подсовывать и обкладывать машину выше и выше. Потом, когда обложили, уже можно было нормально нести службу.
В той машине были установлены радиостанции, столик стоял. На нём всегда была расстелена артиллерийская карта с целями.
Рядом располагалась кровать СОБа, Старший Офицер Батареи должен был спать там. Если появлялись цели, то я или другой дежурный должен был их принять, нанести на карту, вычислить дальность и всё остальное. СОБ в это время глазки протирает, орудия по связи вызывает, боевую работу начинает, доклады от орудий получает, разрешение Пятисотого «Тайфуна» (начальник штаба артиллерии) получает, подтверждение огня передаёт. Ну и в один из дней зашел ко мне в этот кунг Командир Батареи капитан Курлыков. А он очень любил женский персонал 682-го полка. Ну, очень любил! Зашел в кунг Курлыков и грит:
- Андрюх, я через пару часов приведу сюда человека, хочу показать, как работает артиллерия. Ты давай, подготовь здесь, печку затопи, ну, чтобы было тепло, а потом я тебя отпущу.
Естественно, я в печку забросил, занял своё штатное место, взялся работать не прикладая рук. Вскоре зашел в кунг Комбат Курлыков. С девушкой. С женщиной, не знаю уж там с кем. И с трёхлитровой банкой самогона. И на меня такой:
- Шабанов!
Как положено в армии, я встал, руку под козырёк, а он:
- Доложи оперативную обстановку!
- Товарищ капитан! За время Вашего отсутствия появились новые цели! Я их нанёс на карту. Предлагаю провести ряд оперативных мероприятий!
Курлыков так – хоба! Руками на стол облокотился, навис над картой, как самовар над стопкой бубликов. А женщина сзади стоит, впитывает естество работы артиллеристов и обтекает от восхищения. Комбат с серьёзной миной, брови нахмурил и ребром ладони по карте:
- Так, Шабанов! Вот смотри. Завтра утром мы ударим вот сюда! БАЦ ребром ладони по карте. Вот здесь сделаем вот так! – Снова БАЦ по карте. – Потом вот тут! БАЦ! Потом оттуда дадим вот так! БАЦ! А вот тут обязательно БАЦ! БАЦ! БАЦ! Понимаешь, Шабанов?
- Так точно тарищкапитан! – Подскочил я и снова под козырёк.
А он:
- Да! Так. Всё! На сегодня я освобождаю тебя с поста. Можешь отдохнуть от боевого дежурства. Потом я пришлю дневального за тобой.
Ну, я ушел в расположение, расселся там, закурил. А старшина у меня был классный мужик, он гнал самогонку из всего, что только на глаза попадётся. А офицеры, они же - нормальные люди. Они приходили к старшине с нормальной банкой, с человеческой, с трёхлитровой. Ну, сколько они из неё могли выпить там того, или другого? Целую банку опустошить в одно лицо не получится же! Даже в полтора лица, даже в два, если девушка способна употре-блять как мужик. Трёхлитровая банка тем хороша, что в ней непременно должно остаться сколько-нибудь на похмедрол, на завтра для поправки здоровья. В общем, предчувствия меня не обманули. Прошло час или два, прибежал дневальный, сказал, что Комбат вызывает меня. Пришел я на пост, а Комбат на меня:
- Слушай, Шабанов, ну ты и гад! Нахрена ты так натопил? Я мокрый весь!
С этими словами он растворился за дверью кунга, а моё сердце начало радоваться по тихой грусти, ведь на столе осталась Половина Трёхлитровой Банки самогона, на карте – тарелка с закуской. Там чего-то такого нарезано было, что простой боец не кушает, но, по сути, закуска-то есть! Андрей Викторович расселся за карту с полной дислокацией и начал понимать Чапаева: вот эту банку я поставлю сюда, вот эту тарелку туда…
- А-а-а-а-а! - Андрюха с хрипом выдохнул. Судорожно сглотнул ком ностальгии, вытер рукавом испарину со лба. Взглядом полным тоски и печали посмотрел на меня, затем продолжил повествование:
- Но, я-то же не сволочь, я принял, принял, принял. Потом отлил из банки нашим ребятам. Потом прибежал боец за тем, что в банке осталось. А на утро пришел СОБ Сашка Ярцев, который на ночь уступил свою койку Комбату. И вот СОБ заходит, а я в полной боевой готовности у карты с красной мордой и осоловелыми глазами. Он такой:
- Шарапов, это чё тут у тебя?
А я ему:
- Да Вы чё, товарищ старший лейтенант! Видите, какая у нас обстановка напряженная! Враг наседает, я на боевом посту, а тут ещё Комбат!
Он такой:
- Да ладно-ладно! Знаю я, что Комбат. Он мне всю койку уделал.
А я так а-а-а-ах, хорошо себя чувствовал! А ещё у меня там оставалось, я потом пошел, когда меня сменили, ребят угостил. Но, блин, всё образовалось, как всегда. Только мы расслабились и занялись хорошим настроением, духи начали мочить по нашему расположению из миномётов.
Когда мы пережили обстрел, взялись вычислять позиции вражеских миномётов, я был в составе этой группы. Делалось это так: мы приходили к разрыву. Там остаётся хвостовик от мины, вдавленный в грунт. Мы вставляли в хвостовик рейку длинной метр-полтора. Замеряли угол и направление. Записывали. Потом по таблицам рассчитывали траекторию, наносили на карту. Точка, в которой линии траекторий пересекаются, это позиция миномёта. В результате на карте получался квадратик в миллиметр. На местности он соответствовал площадке, примерно, в 100 квадратных метров. Таким образом мы вычислили три позиции. Две были за Семнадцатым постом, со стороны ущелья Гуват, а одна - возле Хисарака. Огонь душманы синхронизировали по рации.
Тем временем наш старшина развернул бурную деятельность. У нас, когда мы стояли в Джабале, у нас там были и баня, и бассейн, и клуб. Наш старшина без всего этого жить уже не мог, поэтому в Рухе мы тоже стали строить и баню, и бассейн. Прямо на кладбище. Мало того, что за стенкой блиндажа у нас по соседству отдыхали «шкилеты жмуриков», дык надо было ещё бассейн между них выкопать.
Для бани старшина сварил печку. Взял башню от подбитой МТЛБшки и ещё башню от БМПшки. Сварил всё это, туда трубки какие-то пристроил. Понимаешь, на чё это стало похоже? Приехали как-то к нам проверяющие, и обнаружили у нас на позиции летающую тарелку. С трубками. Проверяющее, такие:
- А это что тут у вас за чудо-юдо?
Комбат им в ответ:
- Это гвардейский миномёт системы Иваныча.
С теми проверяющими приезжала какая-то редакция, вроде из журнала «Советский воин». Поставили они видеокамеру, навели в сторону нашей батареи, собрались снимать фильм «Мирная жизнь приходит в Панджшер». Тут покатил автобус, из него выскочили афганцы в своих национальных одёжках. Все с кирками и с лопатами. Дружно навалились на наши брустверы, стали их долбить и ссыпать в траншеи. Щупами там чё-то измеряли, потом чё-то там доставали. Наверное, оператор-постановщик видел приход мирной жизни в Панджшер именно так, именно с этой стороны. Потом афганские труженики получили рис в мешках, запрыгнули в автобус и уехали. А у нас от всего этого шухера остался снимок в журнале, как наш старшина с закрученными усами стоял на фоне всего этого разгуляева. «Прапорщик года» этот снимок назвали, или как-то так.
В то время мы были такие же пацаны, как и все, точно так же ставили бражку, делали самогонку и всё остальное. За это нас отлавливал замполит. Он же понимал, что бражку никто не будет ставить в расположении, поэтому сразу же бежал к нам на огневую.
После того, как в очередной раз замполит нашел и забрал у нас бражку, мы договорились с ребятами-сапёрами. Те проложили тропу на минное поле, туда, по ущелью на сторону Базарака. Днём мы выносили бражку на минное поле, а на ночь уносили в машину БМ-21, клали канистру с бражкой под капот. По ночам в Панджшере холодно, поэтому ночью водители прогревали двигатели. Ну, и вместе с двигателями прогревали бражку. И тут казус такой получился: утром прибежал Комбат, заорал: - «От Комполка пришло указание!» Короче, срочно понадобилось одну машину вывести на прямую наводку и отстреляться в сторону ущелья. Прыгнул Комбат в первую попавшуюся машину, дал команду водителю, машина завелась и пошла. По закону Глобального Западлизма канистра с бражкой лежала под капотом именно этой машины. Спустилась машина, скатилась вниз ущелья, отстрелялась и пошла наверх, назад на свою штатную позицию. А на подъёме «Уралы» греются! Соответственно, на подходе к нашей огневой позиции движок нагрелся, канистра тоже. Бражке стало тесно, она взяла и вырвала у канистры горлышко. Произошел характерный хлопок. Комбат решил, что по «Уралу» засадили духи, взял и вжался в ноги туда где, полики. Не знаю, как он там уместился, но он уместился, а из-под капота вместо дыма и огня пошел характерный запах хлеба и всего остального. До Комбата дошло, какая ерунда произошла, он выскочил из кабины, а тут же мы сидим, мы же знали какая машина уехала и какие предметы находилось у неё под капотом. Поэтому мы сидели на КШМке, ждали. Дождались, Комбат вылетел из «Урала», стал тыкать в нас пальцем:
- Тебя, тебя и тебя на гауптическую вахту! В полк! Немедленно!
Короче, Комбат отделался лёгким испугом и мокрыми штанами, а Лучшие Люди отсидели на гауптвахте. Но, это была не последняя канистра.
Потом у нас началась какая-то очень напряженная война. Мы стреляли весь световой день без завтрака и без обеда. Выпустили 1300 с чем-то снарядов, чума какая-то была. Наши БМки стояли на стационарных позициях, я за ними следил с МТЛБшки и чистил пулемёт ПКТ заодно. Сидел, чистил, никого не трогал, как говорится, рядом шла рутинная напряженная боевая работа: орудия стреляли, ТЗМки носились туда-сюда их заряжали.
ТЗМки, это транспортно-заряжающая машина - длинный такой кузов, на нём пакет наших ракет (снарядов), кран для заряжания и кабина «Камазовская». Снаряды лежали пакетом, без ящиков и без взрывателей. Ну и, значит, я сидел, чистил пулемёт, орудия все передо мной вели огонь и тут - ПИ-У-У-У! Сзади, из-за моей спины, снаряд вылетел и пошел под Тринадцатый пост, под Мариштан. Полетел, ткнулся в склон, не взорвался.
- Хм, - думаю, - куда это мы долбанули? И, главное, из чего? Орудия все передо мной, как на ладони, а снаряд из-за спины вылетел.
Обернулся я в полном охренении, лучпарики протёр, зырю - а там ТЗМка Хитрого несётся. У нас был одессит Юрка Рябов, по кличке Хитрый. Вот он разогнался с очередным пакетом снарядов, летел, как буревестник на всех крыльях. Он же не лишь бы что, он боеприпасы на огневую доставляет! Шапка звездой назад перекручена, это называлось - «майор сзади», рот открыт от напряженности момента. Он разогнал своего «Камаза» по пылище, а потом как дал в тормоза! Пакет снарядов сместился, клюнул задницами в ограждение кузова. Там, естественно, образовалась искра. А нам, «градовщикам» много ли надо для выстрела? Нам немного электричества и маршевый заряд пошел! Блин, хорошо, никого не убило, а я потом, как художник, нарисовал Боевой Листок: Юрка Рябов на ТЗМке, «майор сзади», дымный след от снаряда и подпись: - «Поможем всем мы БМ! Дадим залп из ТэЗээМ!»
В общем, на момент нашего с тобой знакомства, как говорят мои друзья из Узбекистана: - «Когда с тобой ми пазнакомилься», исполнился год, как я служил в Армии. 23-го мая 1984 года исполнился ровно год. Вот такая отличительная черта. Плюс ещё я - сержант. Плюс, постоянно на боевые ходил. В общем, написали на меня представление к награде на медаль «За БЗ». Ну, собственно, оно и есть всё на лицо – боевые заслуги. Вроде бы всё чин-по-чину, но Комбат встал в позу:
- Да ну, он ещё мало служит, дайте ему грамоту!
Сказано-сделано! Кто же будет спорить с Комбатом в наше суровое время! Так вместо медали мне грамоту дали.
Теперь я грамотный. Потому что у меня есть грамота ха-ха-ха!