Я не брала трубку, когда звонил отец. Это было не со зла. Просто всегда было некогда. Я работала в офисе, потом бежала на тренировку, потом встречалась с подругами, потом листала ленту в телефоне, потом спать. А папа звонил каждый вечер. Около девяти. Как по расписанию.
— Дочка, как дела? — начинал он бодро, когда я всё-таки отвечала раз в неделю.
— Нормально, пап. Я перезвоню.
— А когда?
— Ну, позже.
Я не перезванивала. А он звонил снова. И снова.
Меня это раздражало. Ну что можно говорить каждый день? Что нового? У него пенсия, дача, телевизор. У меня — события, люди, планы. Мы жили в разных мирах.
Однажды он позвонил в субботу утром. Я спала после корпоратива и сбросила вызов. Он позвонил снова. Я нажала «отбой». Он позвонил в третий раз. Я заорала в трубку:
— Пап, ну что случилось?! Я сплю!
В трубке было тихо. Потом он сказал странным, каким-то сдавленным голосом:
— Ничего, дочка. Спи. Прости.
И положил трубку.
Я уснула снова. А вечером позвонила мама и сказала, что папу увезли на скорой. Инсульт. Тот самый звонок был за час до того, как у него отнялась половина лица. Ему просто хотелось услышать мой голос. А я орала на него.
Я примчалась в больницу. Он лежал бледный, с перекошенным ртом, но глаза его засветились, когда я вошла. Я упала на колени перед койкой, взяла его руку и целовала, целовала эти старые натруженные пальцы.
— Папочка, прости меня, прости, дуру такую.
Он гладил меня по голове здоровой рукой и пытался улыбнуться половиной рта.
— Глупая, — прошелестел он еле слышно. — Чего плачешь? Я ж просто позвонить хотел.
Он выкарабкался. Месяц в больнице, потом полгода реабилитации. Я брала отгулы, отпуска, уходила с работы пораньше. Я водила его к врачам, делала массаж, учила заново говорить и ходить. Мы разговаривали часами. Обо всём. О его молодости, о моём детстве, о войне, о любви, о смерти. О том, что важно.
Однажды он сказал:
— Знаешь, дочка, а я ведь рад, что всё так вышло.
— Чему рад, пап? — удивилась я. — Ты чуть не умер.
— А я тебя нашёл, — ответил он просто. — А то ты всё бежала куда-то. А теперь ты тут. Со мной.
Я смотрела на него и понимала, что это правда. Мы потеряли полгода на его болезнь, но нашли друг друга. Впервые за много лет.
Теперь я жду его звонков. Каждый вечер около девяти. Если он не звонит, я звоню сама.
— Пап, как дела?
— Нормально, дочка.
— Что делаешь?
— Сижу, тебя жду.
И мы говорим. Долго, ни о чём, обо всём. Потому что жизнь — это и есть эти разговоры. А остальное подождёт.