Житейские истории
Колька-гармонист пропил всё, кроме гармони. Пропил мебель, инструменты, прокурил здоровье, потерял семью, но хромку, доставшуюся от отца, не продал и не обменял. Даже в самые черные дни, когда руки тряслись так, что он не мог поднести стакан ко рту, гармонь висела на гвозде у изголовья его топчана. Как икона. Как память.
А было время — гремел Колька на всю округу. В семидесятых-восьмидесятых без него ни одной свадьбы в деревнях не обходилось. Играл он, говорят, с душой бешеной. Наяривал так, что половина гостей плакала, а половина плясала до упаду. Сам собой был чернявый, кудрявый, глаза как угли — девки по нему сохли. Но Колька любил одну — соседскую Нинку. Для нее и играл.
Нина вышла замуж за другого. За военного. Уехала в город, в Мурманск или куда-то там за полярный круг. Колька запил тогда первый раз. Сильно запил, по-черному. Месяц не просыхал, гармонь молчала. А потом вышел на крыльцо, сел на ту самую лавку, где они с Нинкой вечерами сидели, и как дал «Тонкую рябину». Сыграл так, что старухи окна пооткрывали и крестились. Говорили, сам Леший в ту ночь в овраге подвывал.
В девяностые Колька женился. На тихой, неприметной женщине из соседней деревни. Родили дочку. Колька вроде остепенился, меньше пить стал, устроился в котельную. По вечерам брал гармонь, играл для дочки. Маленькая Маринка засыпала под переборы. А Колька играл тихо-тихо, боялся разбудить, но не мог остановиться — душа просила.
И все бы ничего, да пришли новые времена. Колхоз разорился, котельную закрыли. Колька остался без работы. Деньги кончились, жена запилила, дочка подросла и стеснялась отца-гармониста: в школу в сапогах рваных ходить приходилось. Соседи звали играть на праздники все реже — теперь из колонок попса орала, а живая гармонь казалась пережитком прошлого.
Колька сломался. Снова запил. Да так, что обратной дороги уже не было.
Жена ушла, забрала дочку в город. Колька остался один в холодном доме. Окна забил целофаном, свет и газ отключили за долги, топил буржуйку досками от забора. Пил мутный самогон, закусывал хлебом, который приносила сердобольная соседка тетя Зина. Иногда по ночам из его дома доносилась мелодия, гармонь так тоскливо напевала, что у прохожих в сердце щемило. Кто-то крестился, кто-то сплевывал: «Опять Колька бесится».
Он не бесился. Он играл. Играл то, что играл на свадьбах, на проводах в армию, на первом свидании с Нинкой. Играл для стен, для мышей, для своей умирающей души.
В прошлом году в деревню приехала съемочная группа с центрального телевидения. Снимали фильм о русской глубинке, о народных талантах. Кто-то подсказал: у нас Колька есть, гармонист чудной, душевно играет. Приехали к нему журналисты, а он как раз с похмелья, небритый, злой. Увидел камеру, замахал руками: «Убирайтесь, не до вас!».
Корреспондент, молодая наглая девка из Москвы, не отставала:
— Вы, говорят, уникальный музыкант. Сыграйте нам. Мы вас знаменитым сделаем!
Колька сплюнул под ноги:
— На кой мне ваша знаменитость? Мне бы голову поправить и чтоб пальцы не ныли.
Но она уговорила. Принесла бутылку коньяка, закуску. Колька выпил, размяк, достал гармонь, сел на заваленок. И как заиграл! Камеры жужжали, оператор бегал вокруг, девушка плакала настоящими слезами.
Сыграл он всё: и «Валенки», и «Катюшу», и свои, с душой, страдания. А под конец — «Тонкую рябину». Да так, что у оператора руки затряслись.
Уехали москвичи, обещали позвать в Москву, на запись. Колька ждал месяц. Ждал два. Никто не позвонил. Как отрезало.
А потом пришла газета местная, и в ней статья: «Как мы искали народные таланты и нашли пьяного гармониста в глухой деревне». Про Кольку написали с издевкой: мол, самородок, гений, а спился, руки трясутся, играет только когда пьяный. И фотку приложили — небритого, злого...
Колька прочитал статейку и в тот же день закрылся в доме и пил две недели беспробудно. Соседи боялись заходить. Тетя Зина забеспокоилась — двое суток дыма из трубы не было видно. Зашла — лежит Колька на топчане, руки на груди сложены, глаза закрыты. А гармонь висит на гвозде. Чистая, протертая, блестит.
Хоронили его всем селом. Мужики сколотили гроб, бабы напекли поминальных пирогов. На похороны приехала бывшая жена с дочкой. Маринка, уже взрослая девчушка, городская, с серьгой в носу, долго смотрела на гармонь. А потом тихо спросила у матери:
— Можно, я заберу? На память.
Мать махнула рукой: забирай.
Увезла Маринка гармонь в город. И, говорят, поступила в музыкальное училище. На народное отделение. Преподаватели удивлялись: откуда у девчонки, никогда не учившейся нотам, такая глубина звука, такая щемящая тоска в переборах?
А она просто закрывала глаза и вспоминала, как в детстве засыпала под отцовскую игру. И пальцы сами находили нужные кнопки.
Берегите гармонистов. Они уходят, и с ними уходит эпоха. А мы остаемся. И слушаем тишину. Потому что в тишине, если прислушаться, всегда звучит музыка. Та самая, русская, щемящая, до слез.
Передайте дальше, если за душу взяло, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска.