Утро началось почти идеально. Солнце уже грело через стекло машины, Лена напевала что-то из старого репертуара «Руки Вверх», а Славик, как обычно, одной рукой держал руль, другой поглаживал её колено поверх джинсов. Всё было по сценарию выходного: пробки на Ярославке, потом поворот на узкую асфальтовку, запах берёзовых почек, первый комар, который тут же получил по лбу.
— Может, в этом году наконец гамак повесим? — спросила Лена, глядя в окно на проплывающие дачные участки.
— Обязательно, — кивнул Славик. — И мангал новый купим. Тот уже решётку "проглотил".
Они оба засмеялись. Смеялись легко, привычно, как люди, которые уже двенадцать лет знают, где у другого заканчиваются нервы и начинается прощение.
Дача встретила их запахом сырого дерева и оттаявшей земли. Славик сразу пошёл открывать воду, Лена — проветривать дом и вытряхивать подушки. Через полчаса уже пахло кофе и подгоревшими тостами. Обычное счастье, почти осязаемое.
А потом пришло сообщение.
Телефон Славика лежал на подоконнике кухни экраном вниз. Лена не собиралась смотреть — она вообще редко смотрела. Но когда Славик вышел в туалет на улицу, телефон коротко завибрировал, экран загорелся, и там, в превью, высветилось:
«Ты сегодня приехал? Я уже на месте. Жду в старой бане. Кофе взяла.»
Подпись — сердечко и буква «М».
Лена не закричала. Не бросила телефон в стену. Она просто стояла, держа в руках мокрую тряпку, и смотрела, как буквы медленно гаснут. Потом аккуратно перевернула телефон обратно экраном вниз. Как будто ничего не произошло.
Когда Славик вернулся, она улыбалась.
— Всё нормально? — спросил он, вытирая руки о штаны.
— Да. Просто задумалась. Пойду саженцы посмотрю, как они пережили зиму.
Она вышла из дома. Славик пожал плечами и включил чайник.
Лена не пошла к саженцам. Она пошла по тропинке в сторону старой бани, той, что стояла в самом конце участка, почти у забора с соседями Петровичами. Баня была почти развалившаяся: крыша местами провалилась, окна заколочены, дверь висела на одной петле. Они с Славиком уже три года собирались её снести, но всё откладывали — жалко было трудов деда, который её когда-то сложил.
Дверь была приоткрыта.
Внутри пахло сыростью, старыми вениками и… кофе. Настоящим, из турки.
Лена толкнула дверь чуть сильнее. Та скрипнула.
На старом топчане, застеленном пледом в клетку, сидела девушка лет двадцати семи. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, на коленях картонный стаканчик с крышкой. Рядом термос и два пластиковых стаканчика. Она подняла глаза и замерла.
— Ой… — только и сказала она.
Лена стояла в дверном проёме, загораживая свет.
— Ты, значит, «М»? — спросила Лена спокойно, почти без интонации.
Девушка медленно поставила стаканчик на пол.
— Марина. У меня тут дача не далеко от вашей, Славик сказал что мы встретимся тут сегодня и поговорим.
Лена кивнула, будто это имя что-то объясняло.
— А я Лена. Жена.
Марина опустила взгляд. Потом снова подняла.
— Он говорил, что вы… почти не живёте вместе. Что просто привычка. Что развод уже обсуждаете.
Лена коротко, безрадостно усмехнулась.
— Ага. Двенадцать лет привычки. Страшно представить, сколько раз мы это уже «обсуждали».
Марина молчала. Потом тихо сказала:
— Я не хотела рушить семью. Правда. Он сам…
— Знаю, — перебила Лена. — Он всегда сам. У него талант начинать разговоры так, чтобы в конце казалось, будто это ты его уговаривала.
Она сделала шаг внутрь. Закрыла за собой дверь. Полумрак стал гуще.
— Сколько у вас уже? — спросила Лена.
— Пять месяцев.
— Пять месяцев, — повторила Лена, будто пробуя слова на вкус. — А я думала, что он просто стал чаще задерживаться «на объекте». Глупо, да?
Марина не ответила. Только сжала пальцы на краю пледа.
— Ты его любишь? — вдруг спросила Лена.
Марина посмотрела прямо в глаза.
— Да.
— А он тебя?
Долгая пауза.
— Говорит, что да.
Лена кивнула.
— Ну хоть не врёт в этом.
Она подошла к крошечному окошку, отодрала кусок старой клеёнки, которой оно было заклеено. В щель хлынул свет. Стало видно, как много паутины в углах, как облупилась краска на стенах.
— Знаешь, что самое смешное? — Лена повернулась. — Я сегодня утром думала: вот бы у нас всё наладилось. Вот бы он наконец перестал пить по пятницам с коллегами, вот бы мы начали делать детей, вот бы он посмотрел на меня так, как смотрел в первые годы. А оказывается, он просто… уже смотрел. Только не на меня.
Марина встала.
— Я уйду. Прямо сейчас. Скажу ему, что всё кончено. Вы сможете…
— Нет, — Лена подняла ладонь. — Не надо. Не надо ничего говорить ему прямо сейчас. Я хочу, чтобы он сам пришёл сюда. Сам увидел нас обеих. Сам выбрал, с кем останется стоять в этой гнилой бане.
Марина побледнела.
— Зачем вам это?
— Потому что я устала притворяться, что всё нормально. Устала быть той, кто всегда понимает, всегда прощает, всегда ждёт. Пусть хоть раз почувствует, каково это — когда тебя ставят перед фактом.
Они молчали минут десять. Потом Марина снова села. Лена прислонилась к стене. Обе смотрели в пол.
Первым пришёл запах сигарет.
Славик курил только когда нервничал или когда хотел подумать. Сейчас он явно и нервничал, и думал.
Дверь скрипнула.
Он вошёл, держа в руке телефон. Увидел их обеих — и остановился, будто наткнулся на стекло.
— Лен… — начал он.
— Привет, — сказала Лена. — Знакомьтесь, если ещё не. Это Марина. Это Славик. Мой муж.
Славик открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Как ты… откуда…
— Телефон. Твой. Лежал экраном вверх. Поздравляю, ты забыл заблокировать уведомления.
Он посмотрел на Марину. Та сидела, опустив голову, и молча плакала — без всхлипов, просто текли слёзы.
— Слав, — тихо сказала Лена, — скажи честно. Только один раз в жизни скажи честно. Ты собираешься уходить?
Славик провёл рукой по лицу. Сильно, будто хотел стереть кожу.
— Я… я не знаю.
— Это уже ответ, — Лена улыбнулась криво. — «Не знаю» — это всегда «да, но страшно».
Он шагнул к ней.
— Лен, послушай. Это не то, что ты думаешь. Я запутался. Я люблю тебя, правда люблю. Просто… там, с ней… всё легко. Без претензий, без груза. Ты же сама говорила, что мы стали как соседи.
— Да, говорила. Когда ты в четвёртый раз обещал бросить пить. Когда ты в шестой раз «задерживался». Когда ты перестал спрашивать, как прошёл мой день. Я говорила много чего. А ты слушал?
Славик молчал.
— Знаешь, в чём самая большая подлость? — продолжила Лена. — Не в том, что ты спал с другой. А в том, что ты заставил меня думать, будто я схожу с ума. Будто это я придумываю, преувеличиваю, давлю. Будто проблема во мне.
Марина подняла голову.
— Он говорил, что вы уже год не спите вместе.
Лена посмотрела на неё с удивлением.
— Ну да. Потому что я отказывалась. Потому что каждый раз, когда он прикасался, я чувствовала запах чужого парфюма. Или просто… пустоту. А он обижался. Говорил, что я фригидная стала.
Славик дёрнулся, будто его ударили.
— Лена, я не хотел…
— Хотел, — перебила она. — Просто не хотел признавать.
Она оттолкнулась от стены, прошла мимо него к двери.
— Я сейчас уеду. На машине. Ты останешься здесь. С ней или без неё — мне уже всё равно. Но если решишь вернуться — приходи только тогда, когда сможешь сказать: «Я выбираю тебя. Не потому что страшно остаться одному, не потому что жалко, а потому что ты — это ты, и я без тебя не хочу». Пока таких слов нет — не приходи.
Она открыла дверь. Весенний воздух ворвался внутрь, холодный и чистый.
— И ещё, Слав. Если Марина останется с тобой — не лги ей так же, как мне. Она моложе, но не глупее.
Лена вышла.
Славик и Марина остались в полутёмной бане. Ни один из них не двинулся.
Машина завелась с третьего раза — как всегда по весне. Лена выехала на грунтовку, потом на асфальт. Включила радио. Шёл старый хит «Руки Вверх». Она не переключила. Просто ехала и смотрела на дорогу.
Через сорок минут пришло сообщение от Славика.
«Лен, я еду за тобой. Пожалуйста, остановись где-нибудь. Нам надо поговорить.»
Она прочитала. Положила телефон в бардачок. Не ответила.
Ещё через полчаса пришло второе.
«Я сказал ей, что всё кончено. Она ушла. Я один. Я еду.»
Лена включила поворотник, съехала на обочину у какого-то заброшенного яблоневого сада. Вышла из машины. Встала, облокотившись на капот. Ветер пах черемухой.
Через двадцать минут показалась машина. Его подвела попытка, он вышел. Подошёл медленно, как будто боялся, что она сейчас сядет и уедет.
Остановился в двух метрах.
— Я не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, — сказал он. — Но я точно знаю, что если ты уйдёшь сейчас — я останусь пустым. Не жалким, не одиноким — именно пустым. Как будто из меня вынули всё, что было живым.
Лена смотрела на него долго.
— А если я останусь — ты сможешь не врать? Хотя бы год. Хотя бы полгода. Просто не врать.
— Смогу, — сказал он. — Клянусь.
— Не клянись, — Лена покачала головой. — Просто попробуй. Один день за другим. Без обещаний на всю жизнь. Просто попробуй.
Она открыла дверцу со стороны пассажира.
— Садись. Поехали домой. Не на дачу. В город. Там хоть стены не гнилые.
Славик сел. Молча.
Они ехали обратно в тишине. Только радио продолжало петь про то, как хорошо, когда вместе.
Лена не знала, простит ли она его по-настоящему. Не знала, сколько продержится эта попытка. Но в тот момент, глядя на его профиль, на то, как он сжимает руль побелевшими пальцами, она вдруг поняла одну вещь.
Иногда самый скандальный поступок — это не кричать, не бить посуду, не писать гадости в общих чатах. Иногда самый громкий скандал — это когда ты просто берёшь и уходишь. А потом — если очень захочешь — даёшь человеку шанс вернуться. Но уже на своих условиях.
И в этом была вся весна: холодная, пахучая, жестокая и всё-таки живая.