Девятая рота
Глава двадцать восьмая
Часть первая
Второй механик, увидев Лёньку утром на разводке, удивился:
— А ты чего тут? Я же тебе сказал вчера, чтобы ты шёл на вахту в дизель-генераторное отделение, а ты чего здесь ошиваешься?
— Да я как-то не понял… — принялся оправдываться Лёнька, но второй его прервал:
— Что тут непонятного? Это тебе компенсация за непройденную практику. Ведь парни без тебя тут целый месяц работали. Вот и ты поработай. Потом поймёшь, для чего это тебе понадобится. Так что давай иди, — махнул он рукой Лёньке в сторону двери машинного отделения. — Васька там уже ждёт тебя, — пошутил второй и занялся разводкой рембригады.
Васька как раз стоял вахту с восьми до двенадцати и, увидев Лёньку, радостно замахал ему руками, что-то выкрикивая. Что именно он кричал, из-за грохота в дизель-генераторном отделении Лёнька не расслышал.
Без особого энтузиазма он подошёл к Ваське, ожидая, как и от Коляна в котельной, нравоучений и помыканий.
Но тот, наклонившись к Лёнькиному уху прокричал:
— Пошли, я покажу тебе, как принимать вахту, — и направился к работающим дизелям.
В работе находилось два дизель-генератора из четырёх. Из-за этого в отделении стоял невероятный грохот и говорить приходилось, наклонившись к самому уху собеседника, или показывать всё жестами. Высказывать личные амбиции и претензии, как это делал Колян в котельной, тут бы не получилось.
Здесь приходилось работать и следить за всем, чтобы сбоев в работе дизелей не происходило.
Для начала, чтобы особо не кричать, Васька завёл Лёньку за неработающий дизель и пояснил:
— Пришёл на вахту – метнулся к расширительной, — он ткнул рукой куда-то вверх, — потом проверил уровень топлива в расходной и слил с неё отстой, а потом уже проверяй дизеля. Пошли, — махнул он рукой. — Первым делом проверяй давление масла и его уровень в картерах, — и, подведя Лёньку к посту запуска, указал на манометры: — Стрелка манометра должна находиться в этих пределах, — Васька грязным ногтем ткнул в маленькие манометры, там на стёклах красной краской кто-то нанёс по две метки.
Лёнька уже привык к таким обозначениям, когда стоял на вахте второго механика. Они обозначали предельные давления масла или воды. Это чтобы мотористы не заморачивались, а чётко знали, что параметр должен находиться в этих пределах.
— А теперь проверяем уровень масла в картере, — Васька вновь махнул рукой, давая понять, чтобы Лёнька следовал за ним.
Присев на корточки в середине дизеля и откинув маленький лючок, он вытащил из фундаментной станины дизеля длинный блестящий щуп. Для этого Васька, как каждый уважающий себя моторист, в руках держал небольшой клок бельевой ветоши.
— Путанку не используй, — прокричал он Лёньке на ухо, — она может в фильтры попасть, — и, протерев щуп ветошью, сунул его обратно в отверстие станины, а затем, быстро вынув, показал Лёньке уровень масла, чётко обозначившийся на щупе. Масло имело коричнево-чёрный цвет, поэтому уровень его чётко обозначился на измерительном штоке. — Смотри! – прокричал он Лёньке на ухо. — Уровень должен быть не ниже нижней отметки.
— А что оно такое грязное? – крикнул Лёнька на ухо Ваське, нагнувшегося, чтобы вставить щуп на место.
— Скоро менять его будем. Так что придётся и тебе испытать счастье в картере ручками поработать, — оскалился в смехе Васька. – Но если масла мало, то ты его должен пополнить насосом. — Он поднялся и, обойдя дизель, показал на ручной насос, закреплённый в районе расширительного бачка. – Но перед тем, как пополнять, скажи об этом вахтенному механику.
— А если давление масла начнёт падать? – Лёнька показал на нижнюю метку на манометре масла.
— Тоже сообщи вахтенному механику! — прокричал в ответ Васька. – Но если резко упадёт, то сам переключай фильтр вот этой пробкой, — и Васька подвёл Лёньку к фильтрам, — а потом надо вскрыть его и поменять на чистый, а грязный сразу же помыть, — и, вновь махнув рукой, провёл Лёньку к месту, где хранились чистые фильтры.
— Тут их моют, - прокричал он, указывая на мойку и места хранения фильтров. - Так что тут у нас не заскучаешь! — гордо рассмеялся Васька. – Работы всегда по горло. Тем более что каждый час надо смотреть за температурой выхлопных газов, щупать трубки форсунок и проверять маслёнки на коромыслах. Если там масла мало, то пополнять их.
Васька с жаром объяснял Лёньке все нюансы обслуживания дизелей и работы, требуемые произвести за вахту.
За дизелями находился главный распределительный щит (ГРЩ). Подойдя к нему, Васька сообщил:
— А вот сюда лучше не лезь. Не наше это дело. Тут для этого вахтенный электрик есть. А если что вообще непонятно, то сразу извещай вахтенного механика. Он знает, что надо делать.
После пары часов «прогулки» по дизель-генераторному отделению голос у Васька осип, и он сначала начал кашлять, чтобы избавиться от першения в горле, а потом махнул Лёньке рукой:
— Пошли в токарку.
В токарке всегда намного тише и, осипший Васька пожаловался токарю:
— Чёй-то я сегодня охрип, — принимая у того кружку с горячим чаем.
— А ты не ори так, — усмехнулся Егорыч, — а то я уже, грешным делом, подумал, что поршня на динамах повылетали и ты их ловишь по машине.
— Да не-е, — промочив горло, уже нормальным голосом отреагировал на шутку Васька. – Это я Лёньке рассказывал про вахту.
— А ты не больно-то и корчи из себя учителя. Пусть он сам до всего доходит своей макитрой, — посоветовал Ваське Егорыч, как будто Лёнька рядом не стоял и ничего не слышал. – Я вот помню, когда мне пришлось стоять свою первую вахту, мне никто ничего не объяснял, а дали в руки кусок ветоши и показали на трубу – оберни её ветошью и иди по ней, а потом нарисуй всё и нам покажи, а мы уже решим, какой ты — дошлый или никчёмный. Вот так я на пузе всю машину и облазил. А тут, понимаешь ли, ему всё покажи да расскажи, а он, что король, будет только готовенькие галушки глотать. Не-е, — Егорыч за поддержкой перевёл взгляд на безбожно дымящего сварного, — в наше время так не было. Точно я говорю, Петрович?
— Истину глаголешь, — важно изрёк ГЭС, прервав процедуру «вентиляции» лёгких.
— Во-во, — назидательно продолжил Егорыч. – Вот так и было…
— А, — отмахнулся от него Васька. – «Что было, то было…» — пропел он вернувшимся голосом слова известной песни. – Сейчас другие времена! Тем более Лёня через пару лет сам будет механиком, поэтому ему следует знать, как, кого и где надо учить.
Чего-чего, но такого от Васьки Лёнька никак не ожидал услышать. С виду шалопут, не сидящий на месте холерик, а надо же… После услышанного, Лёнька даже зауважал Ваську, а Егорыч недовольно пробормотал на Васькино замечание:
— Ну, сам смотри… Тебе с ним работать, — и сосредоточенно продолжил смотреть на облака дыма, исходящие от «беломорины».
— А чё тут смотреть? – не унимался Васька. – Лёнька всё понимает. Тем более — сосед по каюте. У нас с ним всё тип-топ. Верно, Лёнь? – и от души хлопнул Лёньку по плечу.
Вообще-то Лёнька не любил, когда кто-то с ним так фамильярно обращался, но не стал скидывать с плеча Васькину ладонь, а только чуть продвинул плечо вперёд, так что Васькин дружеский жест прошёлся вскользь. Но Васька сделал вид, что не заметил этого, и продолжал в прежнем темпе болтать с токарем и сварным.
Передохнув от шума работающих дизелей, Васька продолжил знакомить Лёньку с механизмами и как лучше их обслуживать.
Лёнька был благодарен ему за это. Ведь это намного облегчило его знакомство с таким сложным отсеком большого пассажирского лайнера.
В конце вахты Васька даже рассказал, как надо завершить вахту и достойно сдать её. И это всё он сделал без всякого превосходства над практикантом или, как курсантов называли мотористы, студентом.
За всеми заботами вахта прошла быстро и незаметно, а сдав её, Лёнька даже почувствовал себя окрылённым. Ведь всё же получается! И теперь у него переплетения трубопроводов и множество механизмов не вызывали какого-то страха и непонимания. Всё увиденное начало укладываться в определённую схему, становившейся час от часу понятнее и доступней.
После обеда Лёнька маялся от скуки. Отчёт по практике лежал готовый и он от безделья ходил поболтать то к Петрухе, то к девчонкам-«танкисткам», живших в средней части судна.
С Петрухой особо и говорить-то не о чем. Тот постоянно предлагал выпить, но Лёнька отказывался от возлияний. Но если у Петрухи была запарка по складу, то охотно помогал ему, особенно вечером, когда тому приходилось выдавать продукты на камбуз, а главный работяга находился уже «на кочерге». В благодарность Петруха позволял Лёньке попробовать сметанки или отрезал по куску колбасы или сыра.
А с девчонками он болтал просто так. Они смеялись над всякими курьёзными случаями на судне или над тем, что рассказывал Лёнька из своей курсантской жизни. Девчонки в ответ угощали его тем, что сами готовили, или из того, что предназначалось для пассажиров. Особенно в этом старалась Аня, но Лёнька к ней относился так же, как и ко всем остальным девчонкам, ничем не выделяя среди общего круга знакомых. Ему хватило злополучной истории в Мурманске, после которой он старался держаться подальше от зазывных глазок, испытав на своей шкуре, что под красивым цветком на кактусе всегда есть ядовитые и острые иголки.
В один из дней перехода Лёнька услышал объявление по общесудовой трансляции, что на судне едет во Владивосток писатель Юрий Рытхэу.
Имя Лёньке показалось знакомым. И он вспомнил, что недавно прочёл в журнале «Юность» один из его рассказов о парне чукче, поехавшем в Ленинград для поступления в университет.
Рассказ ему понравился своей простотой и открытостью. Кое-что подобное он читал в книге Сёмушкина «Алитет уходит в горы», поэтому сравнивал то, что писал Сёмушкин о жизни чукчей после революции и то, о чём прочёл в рассказе Рытхэу.
Заинтересовавшись рассказом, Лёнька в городской библиотеке нашёл одну из книжек этого автора и прочёл её. Многое в этих рассказах его удивило. А сейчас, когда он своими глазами увидел Чукотку и чукчей, содержание этих рассказов посеяло в нём долю скептицизма и сомнение. Что-то в рассказах этого Рытхэу не вязалось с реальностью.
Услышав объявление о встрече с писателем, он пошёл в музыкальный салон. Тем более что туда приглашали и экипаж.
На сцену, где после вчерашних танцев стояли оставленные музыкантами инструменты, поднялся человек небольшого роста. Округлое смуглое лицо с раскосыми глазами, характерное для жителей Севера, которых Лёнька видел в Провидения. Ничего особенного, если бы не аккуратно отутюженный серый костюм, белая рубашка и чёрный платок, повязанный на шее.
Выйдя на сцену, мужчина пристально осмотрел зал музыкального салона, где за столиками устроились немногочисленные моряки и пассажиры. Прошёлся несколько раз по сцене и присел в кресло, любезно предложенное пассажирским помощником.
Увидев, что гость удобно устроился в кресле, пассажирский помощник начал:
— Уважаемые пассажиры и члены нашего достойного экипажа, я хочу представить вам гостя нашего судна — писателя Юрия Сергеевича Рытхэу, который выбрал наше судно на своём долгом пути из самых дальних уголков Чукотки до города Ленинграда, где он сейчас проживает и пишет свои повести и рассказы!
В салоне раздались аплодисменты, а писатель приподнялся в кресле и жестом руки успокоил аплодирующих.
Пассажирский помощник дождался, пока зал успокоится и продолжил:
— Наш гость расскажет вам о своём творчестве и планах. Давайте послушаем его! — и, захлопав в ладоши, побудил присутствующих на повторные аплодисменты.
Рытхэу приподнялся с кресла, кивком поздоровался со всеми присутствующими и, дождавшись прекращения аплодисментов, негромко начал:
— Многим из вас я неизвестен, и я больше, чем уверен, что мало кто из вас прочёл хоть одно из моих произведений, но народ Чукотки меня хорошо знает. В чукотских школах детям читают мои рассказы, хотя те и не входят в обязательные программы, а взрослые люди могут найти мои книги во всех магазинах и библиотеках городов и посёлков Чукотки. Вот и сейчас я проехался по некоторым стойбищам и посёлкам, побывал у местных жителей и оленеводов. И знаете, я был поражён, когда увидел в чуме одного оленевода свою книгу. По её виду я понял, что она побывала во многих руках, насколько она была растрёпана и засалена. Когда я взял её в руки, оленевод Иван начал передо мной извиняться, что книга в таком состоянии, но я его успокоил и объяснил, что очень рад, что книга находится именно в таком состоянии. Вот если бы она была лощёная, как после выхода из типографии, то тогда бы я понял, что она никому не нужна и моя работа бесполезна. А так я наглядно увидел, что меня знают, читают и понимают.
Вот поэтому я и хочу, дорогие моряки, рассказать вам кое-что о себе, о своём творчестве, чтобы и к вам стать немного ближе, — Рытхэу сделал небольшую паузу и, посмотрев в зал, продолжил:
— Как только что сказал пассажирский помощник, зовут меня Юрий Сергеевич, но с моим именем связана одна небольшая история, — Рытхэу оглядел пытливым взглядом притихших моряков: — При моём рождении мой дед-шаман, очень уважаемый человек среди местных жителей, пытался подыскать мне имя. Для этого у чукчей используется специальное приспособление наподобие маятника, который должен остановиться при произнесении какого-либо имени, которое называл дед. Но почему-то маятник так и не остановился, сколько дед ни старался. Тогда он очень рассердился на это и зло сказал: «Тогда ты будешь Рыт-гэу» (что в переводе на русский значит «Неизвестный»). Так я и жил с этим именем долгие годы моего юношества.
Когда мне пришло время оформлять паспорт, я получил имя и отчество в подарок от знакомого геолога, который в это время остановился в нашем селении. И таким образом я стал Юрием Сергеевичем. А собственное имя, которым меня называли все мои родные, превратилось в фамилию – Рытхэу.
Отпив глоток воды, услужливо налитой писателю пассажирским помощником, он продолжил:
— Родился я в начале первого весеннего месяца (то есть в марте), а вот какого именно числа мои родные не знали. Тогда при получении паспорта я сам выбрал дату восьмое марта, потому что мне очень нравился красивый женский праздник.
Ещё учась в семилетке в родном селении, я твёрдо решил попасть в Ленинградский университет. Поэтому добираться до Ленинграда, чтобы продолжить своё образование, мне пришлось самостоятельно. Этот путь растянулся для меня на несколько лет. Вначале я поехал в Анадырь – главный город Чукотки, чтобы заработать на проезд и жизнь. Там мне пришлось проходить свои первые трудовые «университеты». Пришлось поработать матросом на сейнерах, плавая по Берингову проливу, — в зале от слова «плавать» прошёл небольшой смешок. Рытхэу в недоумении осмотрел зал, но после небольшой паузы так же спокойно продолжил: – Пришлось поработать в геологоразведочной партии, участвовать в зверобойном промысле и самое главное – это учиться в педагогическом училище в городе Анадырь.
И вот вместе с другом, которого я уговорил, мы приехали в Ленинград. Был поздний летний вечер 1949 года. Мы прямо с поезда прошли пешком весь Невский проспект и постучали в двери Ленинградского университета. Открыл нам двери швейцар в форменной одежде и строго спросил: «Вы кто? Абитуриенты?» Но я тогда не знал, что означает слово «абитуриент», поэтому простодушно ответил: «Нет, мы не абитуриенты, мы – чукчи». На что суровый швейцар рассмеялся и ответил нам: «Тогда приходите завтра». Так что пришлось нам провести ночь у сфинксов возле Академии художеств. Там на гранитных скамьях на берегу Невы мы и проспали до самого утра. А что нам было делать, девятнадцатилетним мальчишкам, привычным переносить различные невзгоды? Зато наутро мы снова пришли к знакомым дверям. С этого и началась моя жизнь писателя.
За свою жизнь я написал и издал несколько книг, множество рассказов, очерков и статей, несколько повестей, романов и киносценариев. И все они о жизни моих земляков, коренных жителей Чукотки.
Пишу я книги и для детей. Кстати, всем вам хорошо известный медвежонок Умка, что по-чукотски означает «медвежонок» – это один из персонажей моих рассказов.
Пройдясь по маленькой сцене, Рытхэу вновь собрался с мыслями и продолжил:
— Все мои книги связаны с жизнью моего народа. Главная их идея — это показать, чем чукчи необычны и в том, чтобы утвердить мысль об их человеческой общности и близости со всеми иными народами и нациями мира.
Для меня главное – подчеркнуть то, что мы обыкновенные люди с такими же достоинствами и пороками, как и у всех людей на земле. И что у нас такие же, как у белорусов и русских, переживания, мысли и чувства. Недаром самоназванием моего народа является слово «луораветлан», что в переводе значит «человек».
Рытхэу ещё много говорил о своих книгах и о своей жизни.
Оказалось, что у него есть квартира в Провидения, но живёт он в Ленинграде. Так ему лучше писать и общаться с литературными кругами. Рассказав о своей личной жизни и работе в Ленинграде, он, посчитав, что всё рассказал, окинул зал пытливым взглядом:
— А вопросы ко мне есть?
Лёнька сидел за одним из столиков напротив Рытхэу. Прослушав, о чём говорил писатель, он встал и спросил то, что его волновало:
— А вот про чукчей ходит много анекдотов. Правда всё это или фантазии недоброжелателей?
На что Рытхэу помолчал, усмехнулся и посмотрел Лёньке в глаза:
— Вообще-то анекдоты я не люблю. Но если рассказывают анекдоты о представителе какого-то народа — значит, это великий народ. Вспомните многочисленные анекдоты о русском, французе и англичанине, — на что присутствующие одобрительно загудели, а кто-то даже рассмеялся.
Но Лёнька не унимался и опять подскочил со следующим вопросом:
— Вот почему в ваших рассказах чукчи все такие красивые и благородные, а я, когда был на берегу, увидел их пьяными и грязными. Одна женщина даже была готова продать мне свой нож, чтобы купить одеколон и напиться.
На это Рытхэу вновь замолчал, облизал губы и обратился к Лёньке, от чего тот почувствовал, что находится не на диспуте среди моряков на пассажирском лайнере, а один на один в маленькой комнатке с человеком, который хочет открыть ему душу, и этот разговор, кроме них двоих, никто не слышит:
— А ты что-то читал из моих рассказов, что спрашиваешь об этом? – как бы между делом поинтересовался Рытхэу.
— Да, кое-что прочёл, — сознался Лёнька. — Мне весной попалась ваша книга «Ленинградский рассвет», которую я с удовольствие прочёл.
Рытхэу вновь замолчал, поднялся с кресла, прошёлся по сцене и, обернувшись к Лёньке, горько ответил:
— А ведь это результат влияния цивилизации на мой народ. Вот сейчас я только что вернулся из стойбищ, где встречался с замечательными людьми, о которых мне хочется написать серию новых рассказов, — и с воодушевлением принялся рассказывать о своих планах и мечтах, которые хотел бы воплотить в жизнь.
Поняв, что на свои вопросы правдивого ответа не дождётся, Лёнька едва досидел до конца встречи и одним из первых выскользнул из музыкального салона.
На пяти углах, у входа в машину, к нему подошёл Колян и ехидно улыбнулся:
— Ну и чего ты добился своими вопросами? Дёрнуло же тебя лезть к писателю! Нужен ты ему больно. Он там в каюте люкс балдеет, а ты в четырёхместной у входа в машину кантуешься. Правды всё равно в жизни не добьёшься, и никто тебе её не скажет. Ему надо книги издавать и в верхах светиться, а тебе всю жизнь в машине пропадать придётся.
Такой неожиданный вывод после тревожащих Лёньку вопросов, его очень расстроил и он, вернувшись в каюту, завалился спать, чтобы избавиться от горького чувства непонимания. Ведь во сне обиды сами собой забываются, а время идёт быстрее.
Конец первой части