Роскошные залы Александровского дворца, где за плотно задернутыми шторами разыгрывалась одна из самых страшных драм двадцатого века.
Счастливый фасад императорской семьи скрывал постоянный, липкий ужас перед будущим. Наследник престола, маленький цесаревич Алексей, страдал тяжелейшей формой гемофилии. Любой ушиб мог стать фатальным, любое кровотечение грозило смертью. В этой ситуации логика подсказывала очевидный выход, который часто обсуждали в кулуарах и о котором до сих пор спорят историки.
У Николая II было четыре дочери. Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия умные, образованные, патриотично настроенные девушки, которых обожали в полках и лазаретах. Казалось бы, решение лежало на поверхности. Почему бы не изменить закон? Почему не объявить наследницей старшую дочь Ольгу, как когда-то Петр I или Екатерина I передавали власть женщинам? Ведь это могло спасти династию от краха, а страну от кровавого хаоса.
Однако история не терпит простых решений, а судьба Романовых была предопределена задолго до рождения больного цесаревича. Чтобы понять истинную причину бездействия Николая, нам нужно отмотать время на сто с лишним лет назад и заглянуть в душу совсем другого императора человека, чья ненависть к матери оказалась сильнее смерти.
Для начала давайте развеем популярный миф о том, что дочери Николая были абсолютно здоровой альтернативой больному брату. Современники смотрели на румяных, крепких великих княжон и видели в них воплощение жизненной силы. Но наука генетика в те годы делала лишь первые робкие шаги. Никто при дворе не мог знать наверняка то, что сегодня известно каждому студенту-медику. Гемофилия болезнь коварная, передающаяся по женской линии. Царица Александра Федоровна, внучка королевы Виктории, была носительницей этого дефектного гена и передала его сыну.
С высокой долей вероятности этот же роковой ген спал в крови как минимум одной, а то и всех четырех дочерей. Да, сами они не болели бы так, как Алексей. Женщины-носительницы обычно не страдают от кровотечений. Но драма заключалась в следующем поколении.
Если бы Ольга или Татьяна взошли на престол и родили сыновей, история с гемофилией повторилась бы с ужасающей точностью. Россия получила бы не одного больного царя, а целую череду слабых наследников. Династический кризис был бы не отменен, а лишь отсрочен на пару десятилетий. Впрочем, Николай II вряд ли руководствовался генетическими таблицами. Его руки были связаны совсем другими цепями юридическими и мистическими.
Главная причина, по которой Ольга Николаевна никогда не могла примерить шапку Мономаха, кроется в документе, подписанном в день коронации Павла I в 1797 году. Этот акт стал не просто законом, а криком души обиженного сына. Павел Петрович всю свою сознательную жизнь прожил в тени своей великой и ужасной матери Екатерины II.
Она не просто правила страной железной рукой она пришла к власти, перешагнув через своего мужа Петра III, отца Павла. Более того, Екатерина фактически отстранила сына от управления, рассматривая вариант передачи трона сразу внуку Александру.
Для Павла правление матери было воплощением беззакония и узурпации. Он считал, что женщина на троне это всегда риск фаворитизма, переворотов и нестабильности. Накопленная годами желчь и обида вылились в Акт о престолонаследии, который историки называют одним из самых жестких в Европе. Павел решил раз и навсегда исключить возможность повторения бабьего века в России.
Суть его закона была проста и сурова, престол переходит только по мужской линии от отца к сыну. Женщина могла получить корону лишь в одной невероятной ситуации если бы пресеклась абсолютно вся мужская линия династии Романовых. То есть, пока на земле оставался жив хоть один, даже самый дальний родственник мужского пола, носящий фамилию Романов, ни одна из дочерей царя не имела прав на трон. Павел словно зацементировал дверь, через которую женщины входили в историю России в XVIII веке.
Теперь представьте положение Николая II. Он был не просто монархом, он был помазанником Божьим, хранителем традиций. Для человека его склада ума и воспитания закон предков был священен.
Изменить Акт Павла I означало не просто переписать бумагу. Это означало признать, что фундамент, на котором держалась империя последние сто лет, был ошибочным. Это был бы удар по самой сути самодержавия.
Если бы Николай решился переписать закон под своих дочерей, это немедленно вызвало бы ярость среди многочисленных великих князей. Дяди и кузены царя, которые по закону Павла стояли в очереди на престол сразу за больным Алексеем, восприняли бы это как государственный переворот.
В условиях, когда авторитет короны и так шатался после революции 1905 года, создавать внутрисемейную фронду было самоубийством. Николай прекрасно понимал, что любой шаг в сторону от закона будет истолкован как слабость.
Кроме того, существовал и религиозный аспект. Царь и царица до последнего верили в чудо. Они окружали себя старцами, ездили к мощам святых, надеясь вымолить здоровье для сына. Признать необходимость смены порядка наследования означало бы для них расписаться в собственном маловерии, признать, что Бог отвернулся от их семьи. Психологически Николай не был готов к такому шагу. Он предпочитал нести свой крест, надеясь, что Алексей перерастет болезнь, как это иногда случалось, или что наука найдет лекарство.
В итоге, Россия оказалась заложницей семейной драмы столетней давности. Обида Павла I на мать аукнулась его праправнуку в самый неподходящий момент. Жесткая вертикаль власти, созданная для стабилизации империи, в критический час лишила ее гибкости. Четыре прекрасные княжны, умные и способные, оставались лишь украшением двора, пока империя катилась в пропасть, ведомая больным мальчиком и его трагически обреченным отцом. История в очередной раз доказала, что законы, написанные под влиянием личных обид, спустя века могут стать приговором для целого государства.