Звали его Леха. Жил он в маленьком городке Костромской области, который местные называли не иначе как «дыра дырой». Весной 2011 года там было особенно тоскливо: единственный градообразующий завод — деревообрабатывающий — работал вполсилы, и очередь на вакансию грузчика растянулась на три месяца вперед. Леха как-то прикинул: если все, кто стоял в той очереди, одновременно чихнут, завод разлетится на щепки быстрее, чем их продукция.
Интернет в городке считался роскошью. Ловился через USB-модем, который грелся как паяльник, а трафик таял быстрее мартовского снега. Леха сидел на продавленном диване, пялился в монитор и ждал, когда же в «аське» замигает сообщение от очередной девушки. Но девушки мигали редко и быстро гасли.
Одна, Настя, уехала в Ярославль и там, по слухам, вышла замуж за владельца шиномонтажа. Другая, Света, сказала прямо: «Лёх, ты классный, но с тобой как в библиотеке — тихо, пыльно и ни перспектив, ни денег». Третья, Ира, просто перестала отвечать на звонки после того, как Леха не смог свозить её в кафе в райцентр.
И тут — бац! Леха разворачивает местную газету (её занесли вместе с квитанциями за отопление). А там, в разделе «Вакансии», жирным шрифтом: «Москва. Крупный холдинг. Требуются амбициозные сотрудники. З/п от 70 000. Полный соцпакет. Иногородним — общежитие».
70 тысяч! Леха представил, как он в новом костюме идет по Красной площади, а девушки сами вешаются на шею. В кармане — последняя тысяча, занятая у бабушки «на семечки». Не думая долго (а когда он вообще думал?), он сел на поезд до Москвы и рванул в это самое «некуда». Дерзко, как ему казалось. Наивно, как выяснилось почти сразу.
Москва встретила его подзатыльником. Метро. Леха, привыкший здороваться с водителем автобуса за руку, минут пять тыкал карточкой не в тот турникет, пока сзади не образовалась очередь из матерых москвичей. Их взгляды прожигали в его спортивных штанах дыры.
Холдинг из газеты оказался подвалом в промзоне, где пахло кошачьей мочой и надеждой наивных приезжих. «Менеджер по работе с клиентами» означало «впаривай БАДы старушкам по телефону, пока не охрипнешь». Общежитие — койко-место в комнате, где уже ютились трое таких же лохов: Колян из Твери, Тоха из Рязани и Шнырь. Шнырь, как позже выяснилось, был не кличкой, а профессиональным диагнозом.
Леха впаривал чернику для зрения, пока у самого не начинало двоиться в глазах. Через месяц выдали первую зарплату. Вместо обещанных 70 — 22 тысячи. «За вычетом налогов, стажировки, общежития и пользования туалетом», — пояснил менеджер с лицом, не предвещавшим добра. Шнырь предложил отметить. Отметили. Леха проснулся без паспорта, без денег и без кроссовок. Шнырь снял с него всё, пока Колян с Тохой держали за руки, приговаривая: «Так надо, братан, это посвящение в москвичи».
— Крысы, — прошептал Леха, глядя в облезлый потолок. — Суки.
Тогда он впервые заплакал. Не от боли, а от обиды: он же хотел как лучше, дерзко рванул, а его — вот так.
Но Москва не отпускала. Надо было выживать. Леха устроился грузчиком в «Пятерочку» — таскать ящики с гречкой и бутылками. Потом — разнорабочим на стройку. Это была элитная стройка в Новой Москве — возводили коттеджный поселок для тех, у кого деньги куры не клюют. Леха месил бетон в резиновых сапогах, таскал арматуру, подавал кирпичи каменщикам. Жили в бытовке на десять человек, топили печку-буржуйку, по утрам грели чай на газовой горелке. Прораб, дядька с Кубани, поил самогоном и рассказывал, как в 90-х «крышевал» ларьки. Леха слушал, мотал на ус.
Потом была стройка торгового центра на МКАД — там он уже работал на высоте, монтировал вентиляцию. Страшно было, но привык. Потом — завод под Подольском, где штамповали детали для автомобилей. Конвейер, грохот, стружка летит, руки в масле. Леха стоял у пресса, вставлял заготовки, нажимал педаль. Смена по двенадцать часов, но платили исправно.
Потом были вахты на Севере — помощником бурильщика, разнорабочим на буровой. Месяц через месяц, мороз под пятьдесят, но деньги хорошие. Леха копил. Копил упорно, как хомяк. Никаких кредитов, никаких долгов. Только работа, сон и снова работа.
Девушки в Москве оказались отдельным квестом. Сначала Лена — симпатичная продавщица из соседнего ларька. Леха снимал с ней комнату, платил за двоих, покупал цветы и фрукты. А через три месяца Лена исчезла вместе с его ноутбуком, новыми кроссовками и деньгами, отложенными на зимнюю резину. Потом была Марина — официантка, которая клялась в любви и просила занимать ей до зарплаты. Когда Леха попросил вернуть долг, она закатила скандал, обозвала его нищебродом и ушла к администратору. Потом — Катя, мастер маникюра, которая просто однажды не пришла на свидание, а в соцсетях написала: «Ты классный, но мне нужен мужчина с квартирой, а не с вещами в пакете». Потом — Света из Иваново, тоже приехавшая покорять столицу, вместе снимали углы, но когда Леха попал в больницу с отравлением, она даже не навестила, а через неделю переехала к какому-то менеджеру.
После этого Леха перестал верить женщинам. Он понял: для него они были не человеком, а временным вариантом, пока не появится кто-то покруче.
Друзья тоже не радовали. Серега, с которым вместе работали на стройке, подставил его перед бригадиром, свалив вину за недостачу инструментов. Витька, собутыльник, однажды просто не вернул крупную сумму, занятую «на похороны матери». Мать у него, кстати, потом оказалась жива и здорова. Тоха из Рязани, с которым жил в общежитии, через пару лет встретил Леху на улице, обрадовался, а через неделю попросил в долг «до понедельника» — и пропал.
Леха учился. Он стал читать людей, как открытую книгу, перевернутую вверх тормашками. Наркомана вычислял по расширенным зрачкам и нервному почесыванию — за версту, даже если тот был в пиджаке от Gucci. Судимого — по характерным жестам и манере оглядываться. А «крысу» — по интонации, когда речь заходила о деньгах. Это была высшая школа цинизма, которую он прошел с отличием.
К 34 годам Леха представлял собой идеальный продукт московской переработки. Поджарый, с настороженным взглядом, без иллюзий. Он не имел потребительских кредитов, но зато скопил приличную сумму. Деньги лежали на нескольких счетах, и Леха периодически пересчитывал их, как скупой рыцарь. Работал он по-прежнему руками — последние два года вахтовым методом на севере, оператором буровой установки. Домой возвращался в съемную хату в Химках, но чувствовал, что Москва высасывает силы.
И вот однажды, сидя в этой однушке, он открыл карту России. Закрыл глаза и ткнул пальцем. Палец попал в Киров.
— А почему бы и нет? — хмыкнул Леха. — Москва — город фальшивый. Тут каждый второй норовит обуть, а каждая третья — кинуть. Пора и о своем угле подумать.
Он посчитал накопления. На первый взнос по ипотеке в областном центре хватало с лихвой. Леха изучил предложения, съездил в Киров, присмотрел двушку в кирпичной пятиэтажке недалеко от набережной Вятки. Оформил ипотеку в Сбербанке — первый и единственный кредит в его жизни. Процент, конечно, грабительский, но своя квартира — это своя.
Через месяц он уже въезжал. Купил мебель на Авито, повесил полки, поставил стиральную машинку. Устроился на местный машиностроительный завод — слесарем-сборщиком в цех, где делали оборудование для нефтянки. Работа пыльная, но стабильная. Зарплата серая, но без задержек. Начальник — свой в доску, мужики — простые, без понтов. Никто не лезет в душу, не просит взаймы до получки, не предлагает дружить семьями.
Сидел он как-то на лавочке у набережной Вятки, пил дешевое пиво из местного магазина. Мимо прошла компания: парень с бегающими глазами и чесоточными движениями рук, а с ним — амбал с разбитыми костяшками и наколкой «не забуду мать родную».
Леха лениво проводил их взглядом.
— Наркоман, — кивнул он на первого. — И сидевший, — добавил про второго. — Идут, как братья.
Он отхлебнул пива. Солнце садилось за реку. Было тихо. Вдалеке гудел заводской гудок — рабочий день заканчивался. Леха достал телефон, глянул график платежей по ипотеке. Осталось пятнадцать лет. Ну и пусть. Зато своё.
— Хорошо, — подумал он. — Прямо как дома, в костромской глуши. Только теперь я знаю цену всем этим ласковым взглядам, дружеским похлопываниям и девичьим обещаниям. И ипотека — она хотя бы честная: плати и не ной.
Он усмехнулся. Наивен и доверчив он был когда-то давно, в другой жизни. Теперь же он просто жил. Работал своими руками, платил за квартиру, никого не трогал, и его не трогали. И это, пожалуй, было самое честное, что случилось с ним за все эти годы.
Где-то в глубине души у Лехи иногда, очень редко, когда он ловил себя на мысли, что снова поверил человеку, шевелился тот самый наивный паренек из костромского городка, который рванул покорять Москву с пустым карманом и полным сердцем надежд. Шевелился и затихал, накрытый циничным одеялом, сотканным из московских предательств, бетонной пыли строек и заводского масла.
Мораль: чтобы научиться видеть людей насквозь, нужно, чтобы они сначала прошли сквозь тебя, как нож сквозь масло. А чтобы обрести покой, иногда достаточно просто ткнуть пальцем в карту, взять ипотеку и уехать туда, где нет ни Шныря, ни Лены, ни лимита трафика на 3G-модеме. И где даже предательство выглядит как-то по-домашнему, без столичного лоска.