Священник Николай Толстиков
Пятеро дочек народилось у Музы с Фёдором. Одежонку детки дотаскивали друг после друга, так что последней доставались одни залатанные ошметки. Иван всегда старался обойти сторонкой кучку оборванных грязных племянниц. Было стыдно подходить к ним, стоило лишь представить ему свое чадо, разодетое во что душа ни пожелает.
По утрам Муза, размахивая здоровенной вицей, разгоняла потомство по школам и детсадикам. Отроковицы без всяких воплей и капризов сосредоточенно, изо всех сил, работали ножками, лишь бы поскорее укрыться за спасительными дверями учреждений и увернуться от обжигающей мамкиной вицы.
Заниматься трудом праведным Муза предпочитала возле пищеблоков, раскусив, что самая дефицитная профессия здесь – кухонная рабочая. Это, так сказать, «фронт», и дальше его посылать некуда. Придя с работы, объевшаяся до икоты Муза, валилась на кровать и блаженствовала. Феденька, тоже после трудового дня, варил деткам каши, супики, кормил их, потом занимался стиркой.
Иван поначалу не мог понять, почему мать у Федьки в гостях пропадала постоянно, дня не проходило, чтобы не навестила, а к нему если второй раз за месяц заходила – то на удивление. Уж вроде бы потчевал мать Иван, ничего не жалея. Позднее, разглядев страдальческую улыбку, появлявшуюся на лице брата при встрече с матерью, Иван все понял. Федька – с бледной кожей, с порядочной плешью, телом – одни кожа да кости, был ни дать ни взять узник, только что освобожденный из рудников. Вдобавок Фёдор часто заходился в тяжком кашле: казалось, и внутренности-то все вывернутся наружу. Отбрехавшись, Фёдор опять улыбался виновато и беззащитно...
Ивану стоять рядом с братом в такие моменты становилось невмоготу. Он отходил в сторону, как и при виде племянниц, старательно втягивал отросшее в последние годы порядочное пузцо, упорно рвавшее брючной ремень. Ясно, почему мать тянулась к старшему сыну.
И вот однажды в воскресный день решился Иван проведать брата…
Стоило ему открыть дверь, как встретили его стоялый затхлый дух и звуки приторно-ласкового голоса Музы, доносившиеся из-за перегородки:
– Доченьки, милые, замените старенькую больную вашу маму! Сбегайте, помойте пол в сторожке! Отец-от ваш лентяй, забулдыга... Ну чего расселся, чего расселся?!
За стенкой в ответ слышался чахоточный кашель Феди, тянуло табачным дымком. Иван представил, как Фёдор сидит на корточках, вжавшись в уголок, и забито взирает на супружницу. Брательник, наверное, походил на старого больного искалеченного пса, который, страшась грядущей беспомощности, покорно сносит всякую придурь хозяйки.
Муза выплыла нежданному гостю навстречу, злобно надутые, как у хомяка, ее щеки разом опали, глазки хитро запоблескивали.
– Эй, муженек! К тебе брат пришел! – и тут же она залебезила. – Иван Петрович, родной! Как здоровьишко твое, как с Варварушкой женушкой поживаете?
Иван, не отвечая, с каменным выражением лица прошел в комнату.
Федя встретил брата своею светлой улыбкой мученика, и Иван вдруг понял, что быть ему на равных с братом уж никак не получится, до гробовой доски, как бы ни хотелось. Причем тут вроде бы удавшаяся жизнь и дом – полная чаша?!
Фёдор встал на пороге кухни с большой кастрюлей в руках, из которой пряно шибало в нос хлебным парным духом. Муза не разоралась на самоуправство мужа, не то что бы Варвара, сама с удовольствием «приняла» пару кружек полусладкого деревенского пива и опять хитрющими своими глазками стала рассматривать Ивана.
Федькина супружница до пенсии доработать не решилась. Из посудомоек в детсадовской столовке ее согнали за неуживчивость характера. Попробовала еще Муза подвизаться почтальоном, но увы... Это достойное дело потерпело полный крах. За день новоиспеченная почтальонша не успевала обойти и половины участка. Вечером Фёдор, взвалив на горб сумку с газетами, продолжал обход. Но и его посильная помощь оказалась ни к чему. Однажды женушка шмякнула об пол перед ним почтовую суму и заявила:
– И с утра броди сам, коли сможешь!
Фёдор не стал перечить. Напрягая последние силенки и оскалясь от натуги, полуголодный и в рванье, теперь подрабатывая и на инвалидной пенсии, он тянул, как бурлак, громоздкую семейную баржу. Иван тоже с молодости не отлынивал тянуть эту «лямку», но одно другому, видно, рознь...
Иван сидел за столом, нахмурясь. Молчал в ответ на расспросы Музы, учтивые и колкие одновременно. И Муза вскоре потеряла к деверю всякий интерес, а на обычное суровое молчание мужниной родни она не обижалась, непрерывная ее одинокая трескотня вдруг застопорилась. Муза, оперевшись локтем о столешницу, зажав в руке недопитую кружку, уронила на грудь свой многоэтажный подбородок и тоненько засопела с блаженной улыбкой на физиономии.
Братья теперь как бы остались один на один.
И Ивану вдруг вспомнилось давнее-давнее, из послевоенного детства: заваленный снегом лес, выбившаяся из сил мать, тащащая за собой на чунках вязанку дров. У матери было сосредоточенное и отрешенное лицо, когда она изредка оглядывалась на сыновей, подталкивающих воз сзади.
Впереди узким проломом в сплошной сумрачной стене леса засветилась прогалина, и мать, как могла, ускорила шаги. Высокие снежные заносы, еще не размятые полозьями саней, то и дело преграждали дорогу. Мать сгибалась в дугу, впиваясь руками в перекинутую через плечо и натягивающуюся струной веревку, привязанную к передку чунок. Братья, выталкивая из снега застрявший воз, сами чуть не по уши тонули в сугробе.
Ванька потерял под ногами опору, закатный бледно-розовый свет в далекой прогалине качнулся и погас. Парня обступила впившаяся тысячами маленьких колючих жал в лицо темень. Он хотел закричать, но горло сжало спазмом – вместо крика выдавился никому не слышимый писк. Ванька судорожно забарахтал руками и ногами, наконец, перед глазами вновь заблестел свет.
Парень соскользнул в глубокую, незаметную под снегом, яму у дороги... Мать и Федька уже отошли порядочно и не оглядывались. Ванька вновь попытался кричать, и опять с его губ слетел тот же беспомощный писк. Хотел выбраться на дорожную твердь – и лишь снег проседал под руками, а сам Ванька не мог сдвинуться с места. Федька с матерью уходили все дальше... С набитым снегом ртом Ванька с ужасом чувствовал, как его оставляют силешки, а мороз еще круче забирается жесткими костяными пальцами под худенькое пальтишко...
Откуда-то, словно сквозь плотный толстый слой ваты, донесся, пробивая черную дрему обморока, Федькин голос:
– Что с тобой? Да очнись, очнись! Помоги, Боженька! – Федя нещадно лупил Ваньку по щекам. – Братик дорогой, ну хватит, просыпайся! Мамка, Ваньке худо!
Иван открыл глаза и увидал склонившееся над ним озабоченное испуганное лицо брата.
– Живой! – обрадовался Федька. – Счас мы с тобой!
Он то растирал Ваньке щеки, то, подхватив его под мышки, пытался тащить по дороге вслед за матерью. Ивану хотелось улыбнуться, но не получалось улыбки на застывшем лице. Он тогда начал привставать, опираясь об заботливо подставленное плечо брата, встал на ноги и все же улыбнулся, счастливый от того, что не остался на веки-вечные в этом хмуром лесу, что есть у него родной брат, не покинувший его в беде, и мать, спешившая со всех ног к своим сыновьям…
И теперь Иван, будто очнувшись от сна, проговорил Федору:
– Ты мне, брат, тогда помог и выручил из беды. Почему же я тебе-то помочь ни разу в жизни не захотел? Еще и подсмеивался над тобой, как дурачина! Прости, брат…