The Guardian | Великобритания
Норвежцы и финны восхищаются русскими живописцами, пишет The Guardian. Дошло до того, что в фильме норвежского режиссера внезапно появилась "Неизвестная" Крамского — точнее, авторская вариация картины, выполненная местной художницей. Портрет потряс наблюдателей своей задушевностью и ранимостью.
Владимир Раевский*
Картина произвела фурор в Российской империи, а затем стала неотъемлемой частью популярного искусства в СССР. Но когда я заметил копию портрета Ивана Крамского в фильме “Сентиментальная ценность”, это открыло мне дверь в неизведанный мир: так бывает, когда жизнь подражает искусству.
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
“Сентиментальная ценность” — один из тех фильмов, которые нужно смотреть очень внимательно. В последней ленте норвежского режиссера Йоахима Триера, отмеченной Европейской кинопремией и номинированной на восемь премий Британской академии кино и телевизионных искусств (Bafta) и девять “Оскаров”, подлинные истории таятся за крупными планами, полутонами и второстепенными предметами. И некоторые из них упрятаны настольно глубоко, что прошли незамеченными даже для самих авторов.
В одной из сцен, примерно через час после начала фильма, камера скользит по коридору, и внезапно появляется Она: женский портрет на стене. Любой, кто, как и я, рос в Советском Союзе или в России с 1950-х по 2000-е годы, узнал ее сразу же. Ее образ тиражировался без устали: на репродукциях, вышивках, медальонах и даже на коробках шоколадных конфет. Британским читателям он может быть знаком по обложке “Анны Карениной”.
“Неизвестная” принадлежит кисти Ивана Крамского, знаменитого русского портретиста. Крамской начинал свою карьеру провинциальным ретушером, однако пробился в Императорскую академию художеств в Санкт-Петербурге. Там он стал предводителем “Бунта четырнадцати”: молодые художники боролись за право самим выбирать тему для конкурса на золотую медаль Академии. Позже “бунтари” прославились как передвижники, продолжив свой протест посредством передвижных выставок по всей Российской империи.
“Неизвестную” Крамской написал в 1883 году, втайне надеясь, что в итоге она попадет к Павлу Третьякову, основателю Третьяковской галереи (ведущего национального музея России) и ангелу-хранителю передвижников. Этого не произошло.
Чтобы понять почему, давайте окинем “Неизвестную” взглядом современников. Женщина сидит одна в открытом экипаже на фоне туманного Санкт-Петербурга. Она красива и в то же время высокомерна. Для женщины того времени сидеть одной уже было само по себе верхом неприличия. Однако ее одежда лишь усугубляет ситуацию: модная бархатная шляпка, отороченные мехом и лентами пальто и муфта, золотые браслеты. Она надела свое лучшее воскресное платье, чего светская дама никогда бы себе не позволила.
Рецензенты называли ее “кокоткой в коляске”, “дорогой камелией” и “одним из чудовищных порождений большого города”. Третьяков, выходец из консервативной купеческой семьи, не горел желанием сажать у себя дома “чудовищные камелии”.
“Неизвестную” позже приобрел киевский коллекционер, а затем украинский сахарный магнат Павел Харитоненко. После революции его собрание перешло в собственность государства. Его московский дом стал резиденцией британского посла, и “Неизвестная” в конце концов все же попала в Третьяковскую галерею, нарушив не только права частной собственности, но и волю самого Третьякова.
После Второй мировой войны советское государство попыталось как-то воздать людям за страдания и лишения, придав импульс культурной жизни, пусть и скромный. Реальный рынок искусства, достойный упоминания, в стране отсутствовал, однако советские квартиры были обставлены миллионами дешевых репродукций в позолоченных рамках. И “Неизвестная” (в народе ее еще называли “Незнакомкой”) стала хитом продаж. Она смотрелась загадочно среди грубой советской эстетики, буржуазно на фоне суровой и скупой повседневной реальности и даже чувственно на фоне чопорности официальной культуры. Она висела почти в каждой советской квартире.
Поэтому, увидев картину Крамского в фильме Триера, я остался заинтригован и захотел узнать больше. Откуда она здесь и для чего? Я решил разобраться и написал художнику-постановщику фильма Йоргену Стангебю Ларсену. Он рассказал историю другой неизвестной, которая тут же прославилась.
Как выяснилось, портрет уже появлялся в фильмах Триера. В “Осло, 31 августа” — втором фильме Триера, снятом в 2011 году, — героиновый наркоман Андерс под занавес последнего дня своей жизни возвращается в семейный дом, который вот-вот будет продан. Камера скользит по комнатам и на мгновение выхватывает портрет на стене.
Пятнадцать лет спустя тот же деревянный дом в Осло вновь появляется уже в “Сентиментальной ценности”. В нем с начала 1900-х годов и по сей день проживает семья, переживающая глубокий разлад. Портрет всплывает снова, на сей раз в воспоминаниях о 1930-х: молодая женщина достигает совершеннолетия, вступает в Сопротивление в годы войны, подвергается аресту и пыткам, а затем, спустя годы, сводит счеты с жизнью в том же доме.
Портрет в фильме Триера — не одна из бесчисленных дешевых советских репродукций, а авторская вариация на тему картины Крамского. Ее написала близкая подруга мачехи Ларсена задолго до того, как тот начал сотрудничать с Триером.
Ее звали Хедвиг Брок, и вот что он мне о ней рассказал. Брок с детства хотела стать художницей, но ее отец настоял, чтобы она освоила “настоящую” профессию, и вместо академии она поступила в университет. Выучившись на социолога, она поступила в академию искусств в Копенгагене, но муж заставил ее выбирать между учебой и браком. Она выбрала мужа.
Ларсен рассказал мне, что позже, в его детстве, она стала для него особенным человеком — взрослым, которому можно доверять. В интервью по Zoom ее дочь, Тирил Брок Окре, вспоминает, как Ларсен показывал ей фокусы и поверял подростковые тайны. У Брок и матери Ларсена выработался свой особый ритуал: по пятницам они устраивали своего рода книжный клуб, где собирались только вдвоем и обсуждали прочитанное. Одним из их любимых авторов был Достоевский.
Когда Брок исполнилось 50, она наконец-то нашла в себе силы сделать то, о чем мечтала десятилетиями. Она уволилась с работы и всерьез занялась живописью. Норвежские и финские живописцы издавна восхищаются русскими художниками вроде того же Крамского, и однажды Тирил, придя домой, обнаружила поразительный портрет молодой женщины, который мать только что закончила. “Знаете, в ней была какая-то задушевность и ранимость, — вспоминает она. — Я была потрясена”.
“Неизвестная” Хедвиг сильно отличается от портрета Крамского. Надменная дама полусвета не утратила своей загадочности, но стала гораздо более меланхолична. Возвращение съемочной группы в деревянный дом в Осло через 15 лет — не единственная причина, почему Ларсен решил снова использовать этот реквизит. Между этими двумя фильмами Хедвиг Брок покончила с собой — точно так же, как главные герои “Осло, 31 августа” и “Сентиментальной ценности”.
Я позвонил Триеру и спросил его, что это, если не хрестоматийное “жизнь подражает искусству”? Он сказал мне, что ничего не знал об истории портрета и что он попал в фильм случайно. Затем он процитировал мне строчку из “Фауста” Гете: “Чувствуешь, что тут умысел, и огорчаешься”. (В действительности это из драмы “Торквато Тассо”, в другом переводе: “Разгадаешь намеренье — и очарование пропадает”. — Прим. ИноСМИ).
Однако память, в отличие от искусства, подчас сохраняется лишь благодаря умыслу.
*Внесен в реестр иноагентов.
Еще больше новостей в канале ИноСМИ в МАКС >>