В 1828 году на Дворцовой площади собралась толпа. Зеваки задирали головы, военные наводили подзорные трубы, а дамы прижимали платки к губам.
Наверху, на двадцативосьмиметровой арке, среди рабочих, разбиравших леса, стоял невысокий пожилой человек в потёртом сюртуке. Он не шевелился. Весь Петербург ждал, что арка вот-вот рухнет, а вместе с ней и чудак-архитектор, который сам вызвался доказать свою правоту собственной жизнью.
Согласно записям биографа Панина, опиравшегося на воспоминания внучки зодчего, перед этим событием состоялся весьма примечательный разговор. Император Николай I пригласил Росси к себе и поинтересовался:
«Послушай, заморские мастера выражают сомнения. Выдюжит ли конструкция такую массу?».
На что Карл Иванович ответил с достоинством:
«Государь, когда будут снимать строительные леса, я лично встану на арку. И если суждено ей рухнуть, то пусть она погребет меня под собой».
Леса разобрали, и арка стояла. Человек в потёртом сюртуке спустился вниз, и толпа разошлась. Звали его Карл Иванович Росси. Ну, или Карло ди Джованни, как ему было привычнее, потому что по-русски он говорил с трудом, а по-итальянски говорил всю жизнь.
Сын балерины
Карло родился 29 декабря 1775 года в театральной семье. Мать, Гертруда Росси (урождённая Аблехер, родом из Мюнхена), танцевала на лучших сценах Европы. Отчим, балетмейстер Шарль Ле Пик, ставил балеты и сам выходил на подмостки.
А вот кто был настоящим отцом мальчика, мы, скорее всего, не узнаем. В источниках глухо упоминается некий «венецианский кавалер Джованни де Росси», но сведений о нём почти не сохранилось. Позже родится и другая версия, куда более лестная для самолюбия. Будто Карло приходился внебрачным сыном самому Павлу Петровичу. Слухи такие ходили при дворе, хотя оснований для них, кроме покровительства императора семье Росси, пожалуй, и нет.
Детство Карло прошло в переездах. Неаполь и Париж, потом ещё и Лондон. Мальчик рос за кулисами, среди пуантов и канифоли. В 1787 году семью пригласили в Россию, в Императорскую труппу. Карлу было одиннадцать лет.
Читатель, пожалуй, догадывается, каково это, итальянскому ребёнку оказаться в Петербурге, где он ни слова не понимает по-русски. Мальчика отдали в Петришуле (старейшую немецкую школу города), и за пару лет он выучил немецкий, а русский так толком и не освоил. Зато рисовал хорошо.
Но тут в дело вмешалась сама судьба.
Семья Карла получила от императора Павла I щедрый подарок - павловскую дачу. Поблизости жил знаменитый Винченцо Бренна, занимавшийся тогда переустройством резиденции цесаревича. Придворный зодчий частенько заглядывал к соседям-артистам на чай и обратил внимание на юношу, не расстававшегося с карандашами.
Поворотным моментом стала весна 1795 года: Бренна угодил в аварию, его экипаж перевернулся, и зодчий повредил руку. Для работы срочно требовался толковый рисовальщик, и выбор закономерно пал на одаренного соседского парнишку.
Так Карло Росси попал в архитектуру. Ему было девятнадцать лет.
Бренна оказался хорошим учителем. Ещё в Риме, задолго до приезда в Россию, он учил архитектуре самого Джакомо Кваренги, который впоследствии признавался, что «названный господин Бренна явился первым учителем моим в архитектуре». И если уж Кваренги чему-то научился у Бренны, то и молодой Росси попал в надёжные руки.
28 июня 1795 года его зачислили в Адмиралтейское ведомство чертёжником с жалованьем в 150 рублей в год (негусто, но для начала сойдёт). Через год Бренну назначили первым архитектором двора, и молодой Росси помогал ему на строительстве Михайловского замка.
Карьера, казалось, шла в гору. Но тут убили Павла I, и всё полетело кувырком.
Годы скитаний
Бренна при новом государе оказался не нужен. Работы не стало. Александр I отпустил людей своего отца без лишних вопросов.
1 августа 1802 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили об отъезде из столицы архитектора Бренны и его помощника Росси.
Около двух лет молодой Росси совершенствовал мастерство во Флорентийской академии и изучал римскую античность. В Северную столицу он прибыл окрыленный смелыми идеями, сразу же предложив масштабный план реконструкции Адмиралтейской набережной.
Однако чиновники сочли задумку слишком фривольной. Вместо грандиозных строек амбициозного творца сослали на фарфоровое производство расписывать вазочки да стеклянные изделия. Для художника, грезящего величественными колоннадами, эти два года заводской рутины стали настоящим испытанием на прочность.
Тем не менее, целеустремленность Карла принесла плоды: он всё же выхлопотал себе официальное звание архитектора. В 1809-м последовала московская командировка в рамках Кремлёвской экспедиции. Плодами его трудов стали Арбатский деревянный театр и ряд казенных построек, увы, сгинувших в огне пожара 1812 года.
Затем судьба забросила его в Тверь, где он блестяще реконструировал Путевой дворец для царской сестры, Екатерины Павловны. Оставшись в полном восторге от результата, великая княгиня снабдила мастера блестящей рекомендацией для Александра I.
Так, в 1816 году зодчий триумфально возвращается на берега Невы. Получив пост придворного архитектора и место в Комитете строений, сорокалетний Карл Иванович, по сути, только открыл главную главу своей профессиональной жизни.
Архитектор, изменивший лицо столицы
Читатель, вероятно, ожидает перечня зданий и дат. Я же расскажу лучше о привычках.
Росси работал как одержимый. Мало ему было строить дворцы; он ещё и проектировал для них мебель и люстры, рисовал узоры на паркете, придумывал обивку кресел.
Когда ему поручили перестроить Елагинский дворец для вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны (1818–1822), Росси просчитал акустику каждого зала.
Мария Фёдоровна любила, чтобы ей читали вслух перед сном. И пожалуйте же, во дворце каждое слово стало слышно из самого дальнего угла. Журнал «Литературные листки» восхищался, что дворец «в несколько лет, как будто волшебною силою, превращён в очаровательный замок, где Искусство и Природа соединили свои силы».
Дальше пошло ещё интереснее!
Михайловский дворец (1819–1825) обошёлся казне в 7 600 000 рублей, причём больше половины ушло на внутреннюю отделку. Деньги начал откладывать ещё Павел I, сразу после рождения сына Михаила, в 1798 году.
Копил двадцать с лишним лет, и набралось девять миллионов (с процентами). Александр I лично принимал работу, остался доволен и наградил Росси орденом Святого Владимира третьей степени и бриллиантовым перстнем.
А английский король Георг IV, наслышанный о дворце, попросил русского императора изготовить модель белой гостиной. Модель сделали, за отдельные пять тысяч.
Но главным делом жизни Росси стала Дворцовая площадь.
Здание Главного штаба с двумя корпусами, соединёнными триумфальной аркой, строилось десять лет (1819–1829). Фасад растянулся на 580 метров. Чтобы ось арки смотрела точно на парадный въезд Зимнего дворца, Росси «сломал» Большую Морскую улицу и пустил её под другим углом. Ломать чужие постройки ради своего замысла ему было не впервой; он перекраивал целые кварталы, и жаловаться на него было бессмысленно, потому что за ним стоял император.
Вот тут-то мы и возвращаемся к той сцене на арке, с которой начался мой рассказ.
Скептики (по большей части коллеги-иностранцы) уверяли, что конструкция не выдержит массы венчающей сооружение скульптуры. Изначально предполагалось, что триумфальная колесница с богиней Никой потянет на все 80 тонн.
Спас положение руководитель чугунолитейного предприятия, британец Кларк: он посоветовал изготовить из чугуна лишь внутреннюю основу, а сверху обшить композицию тонкими листами меди. Благодаря этой хитрости нагрузка снизилась впятеро, однако скептиков это не переубедило.
Росси ответил так, как умел, и поднялся наверх сам. Арка стоит и по сей день.
После арки последовал Александринский театр (1828–1832), и тут без хитрости тоже не обошлось. Во вкусах императора и зодчего возникло противоречие: Николай I видел зрительный зал в красных тонах, а Карл Иванович настаивал на лазурных. Вступать в открытый спор с самодержцем было рискованно, поэтому архитектор пошел на тактическую уловку. Он доложил, что достать алый материал в требуемом объеме сейчас невозможно, а ожидание сорвет сроки сдачи театра. Царю ничего не оставалось, кроме как нехотя одобрить голубой вариант.
— Мне нужна ткань к открытию, - якобы сказал Росси поставщику, - а уж какого она цвета, это дело десятое.
(Голубая обивка, правда, продержалась лишь до 1849 года, когда Николай всё-таки добился своего и заменил её на пунцовую.)
При открытии театра Росси выплатили гонорар и подарили ложу номер четырнадцать в пожизненное пользование (вторая ложа, рядом с императорской!).
Признаюсь, я долго не мог понять, зачем архитектору ложа. Выяснилось, что Росси в театр почти не ходил, а ложу сдавал купцам, чтобы хоть как-то покрыть долги. Когда об этом узнали при дворе, Николай I оскорбился и ложу отобрал. После этого случая архитектор не получил от императора ни одного подарка.
А рядом с театром Росси выстроил улицу, которая сегодня носит его имя. Ширина её равна двадцати двум метрам, и высота зданий ровно такая же. А длина составляет 220 метров, то есть ровно в десять раз больше. Пропорция один к одному и к десяти, выстроенная по античным канонам.
Пять зданий с одинаковыми фасадами сливаются в два зеркальных дома, и прохожий не сразу понимает, в чём фокус.
Между тем, в личной жизни архитектора тоже кое-что происходило. Росси женился поздно, около сорока трёх лет, на молодой шведке Софье Андерсон. К тому времени у него уже были четверо внебрачных детей от итальянки Анны Больцини.
В 1820 году Росси подал прошение Александру I об усыновлении этих детей и присвоении им своей фамилии. Разрешение было дано.
Всего у архитектора родилось десять детей. Денег не хватало, их хватало всю жизнь.
Нищета зодчего
Когда в 1828 году состоялось торжественное открытие арки, Карла Ивановича удостоили медали и пожаловали сто тысяч рублей на приобретение собственного жилья.
Позже зодчий признавался, что хотя он распоряжался бюджетом почти в 60 миллионов государственных рублей, к его собственным рукам ничего не прилипло.
Примечательно, что в сопроводительном документе к награде значилось:
«За особое усердие и к пользам казны... оказанное».
Иными словами, поощрили за честность и отсутствие казнокрадства - явление по тем временам исключительное.
Пять тысяч из премиальных средств Росси немедленно пожертвовал больницам, боровшимся с эпидемией холеры, а оставшаяся сумма разлетелась на уплату накопившихся задолженностей. Мечта о собственном доме так и осталась мечтой.
К 1832 году завистники и недоброжелатели всё же добились своего: архитектора буквально выдавили в отставку, отстранив от всех строительных дел.
Его бескомпромиссный характер и неумение льстить сыграли злую шутку - даже заслуженное звание профессора Академии художеств так и прошло мимо него. Гений, подаривший Петербургу его открыточные виды, ютился по служебным квартирам, а старость и вовсе встретил в скромной Коломне.
Череда трагедий настигла семью в 1846-м: ушла из жизни вторая супруга, и на достойное погребение элементарно не хватало средств (помог Николай I, пожаловав две тысячи рублей). Вскоре чахотка забрала и старшего сына Александра, подававшего большие надежды в архитектуре. Оставшись с десятью детьми, постаревший Карл Иванович оказался на грани выживания.
В конце 1847 года Росси, прожив в России более шестидесяти лет, всё же подал прошение о принятии российского подданства (утверждено оно было в 1848 году).
Сделал он это по единственной причине. Без подданства его детей не получили бы казённой пенсии. Вот ведь как вышло: шестьдесят лет он был для Петербурга всем, а для казны оставался неаполитанским подданным.
В начале 1849 года императору понадобилось обновить убранство Александринского театра. Увеличить четыре ложи у сцены и заменить обивку на красную.
Кого же просить, как не Росси? Семидесятитрёхлетний старик взялся за работу. Это был его последний заказ.
5 апреля 1849 года он заболел холерой. На следующий день, 6 апреля, Карл Иванович Росси скончался в маленькой квартирке в петербургской Коломне.
Сегодня одна из красивейших улиц мира носит его имя. В 1940 году прах архитектора перенесли в Александро-Невскую лавру, к великим. На памятнике выбито имя: Карл Росси.
А квартиры у Карла Ивановича так и не появилось. Даже посмертно.