Польский еврей, спасший полтораста человек от нацистов, проиграл израильскому государству спор о собственном имени. Верховный суд в 1962 году признал то, чего не отрицал никто: по галахе Освальд Руфайзен — еврей, полный и бесспорный.
Но Закон о возвращении написан на языке живого народного сознания, — которое с незапамятных времен знает твердо: «еврей» и «крещеный» в одном человеке не умещаются. Светское государство оказалось строже религиозного закона — и это, пожалуй, грустный парадокс: будь Израиль теократией, брат Даниэль получил бы то, о чем просил.
Он остался жить в стране, которая его не признала своим, — без национальности, с пустой графой в удостоверении, зато с монастырем на горе Кармель и со своей правдой, которую не отменило ни одно судебное решение. Четыре голоса против одного закрыли дело — но не закрыли вопрос, и Улицкая посвятила этой истории целый роман.
Переводчик, который не забыл себя
В 1962 году Верховный суд Израиля в составе пяти судей рассматривал дело, в котором личная биография заявителя была настолько исключительной, что суд сам признал: именно она создает главную трудность. Сложность не юридическую, правовой анализ здесь был относительно простым. Трудность — нравственную. Как отказать человеку, который рисковал жизнью ради спасения евреев, в праве именовать себя евреем?
Заявителем выступал Освальд Руфайзен, известный в монашестве как брат Даниэль, — польский еврей, ставший католическим священником ордена кармелитов. Судьба этого человека оказалась настолько интересной, что спустя сорок с лишним лет после процесса Людмила Улицкая посвятила ему целый роман — «Даниэль Штайн, переводчик» (2006). Правда, не юридической стороне дела: автора занимало то, о чем суд не мог вынести никакого решения, — внутренняя жизнь человека, разорванного между двумя мирами и, кажется, принадлежавшего обоим.
Руфайзен родился в Польше в 1922 году. Семья была еврейской, воспитание — традиционным. В юности он состоял в сионистском молодежном движении и около двух лет провел в учебно-сельскохозяйственном лагере в Вильне, готовясь к переезду в Эрец-Исраэль. В 1941 году, когда германские войска вторглись на восток и Освальд попал в лапы гестапо, он бежал. Раздобыв документ, удостоверявший его немецкое и христианское происхождение, Руфайзен устроился секретарем и переводчиком в немецком полицейском участке в белорусском городе Мир.
Репатриация в Израиль:
Он регулярно предупреждал евреев Мира о готовящихся немецких акциях, сообщал о ближайших планах оккупантов, добывал оружие. Когда стало известно, что гетто готовятся ликвидировать, он предупредил заранее. Многие бежали в леса. Около 150 человек выжили, примкнули к партизанам, и большинство из них к моменту судебного процесса жили в Израиле. Именно этот эпизод — спасение евреев Мира — стал смысловым стержнем романа Улицкой: ее Даниэль Штайн тоже работает переводчиком, тоже предупреждает, тоже прячется в монастыре. Наступает разоблачение, на допросе Руфайзен признался, что еврей и помогал своим. Его арестовали, он снова бежал и укрылся в женском монастыре.
В 1942 году, находясь в монастыре, он принял католичество. Как именно и почему это произошло — суд не исследовал. Важно другое: в 1945 году Руфайзен постригся в монахи и вступил в орден кармелитов, намеренно сделав выбор именно на нем — орден располагал монастырем в Израиле, и он рассчитывал со временем перевестись туда.
Добиться разрешения уехать он пытался многие годы — начиная с израильской Войны за независимость. Польские церковные власти дали согласие лишь в 1958 году. Польские государственные власти выдали ему дорожный документ того типа, который предназначался исключительно для евреев, окончательно покидающих страну на пути в Израиль. Официально он уехал как еврей-репатриант.
Прибыв в Израиль, брат Даниэль обратился с двумя просьбами: выдать свидетельство репатрианта согласно Закону о возвращении 1950 года и зарегистрировать его в удостоверении личности как еврея по национальности. Министр внутренних дел отказал. Основанием послужило правительственное решение 1958 года, по которому еврейская национальность в реестре жителей присваивалась только тому, кто добросовестно заявляет о принадлежности к еврейскому народу и при этом не исповедует другой веры. Брат Даниэль — практикующий католический монах — этому условию не отвечал.
Всего один вопрос — но какой
В поданной в Верховный суд петиции адвокаты Руфайзена привели несколько доводов. Во-первых: понятия «национальность» и «религия» не совпадают, и принадлежность к еврейскому народу не требует исповедания иудаизма. Во-вторых: по галахе — еврейскому религиозному праву — он еврей в полном смысле слова, поскольку рожден от еврейской матери, а этот статус неотчуждаем. В-третьих: правительственное решение 1958 года лишено законного основания, выходит за пределы министерских полномочий и не может служить опорой для отказа. В-четвертых: отказ министра носит произвольный характер и ущемляет его права в сравнении с другими гражданами.
Главный предмет разбирательства суд сформулировал так: что означает слово «еврей» в Законе о возвращении 1950 года и распространяется ли оно на человека, принявшего крещение, но ощущающего и называющего себя евреем?
Если «еврей» в Законе о возвращении означает то же самое, что в Законе о юрисдикции раввинских судов 1953 года, — то есть «еврей по галахе», — тогда крещеный еврей остается евреем и петиция Освальда должна быть удовлетворена. Если же это понятие следует толковать иначе — нужно разобраться, как именно.
Государственный прокурор настаивал на том, что даже по галахе отступник от веры не является «полноценным» евреем, приводя в пример три обстоятельства: крещеного не включают в миньян (кворум для молитвы), ему дозволено давать деньги в рост, и он не наследует отцу.
Судья Зильберг, написавший основной текст решения большинства, разобрал этот довод подробно — и отверг его.
Парадокс: по Торе еврей, по закону нет
Зильберг начал с анализа галахической нормы. Она едина и последовательна: отступник от иудаизма остается евреем. Этот вывод он подкрепил источниками — от Вавилонского Талмуда до Рамбама, от ришоним до кодекса «Шулхан арух» и позднейших авторитетов. Ключевая формула — из трактата Санхедрин: «Израиль, хотя и согрешил, — Израиль он». Практическим воплощением этого принципа служат нормы семейного права: если отступник совершает акт обручения с еврейкой, брак юридически действителен — именно потому, что его еврейство не утрачено — и требует гета для расторжения. Это подтверждают Маймонид, Тур, Шулхан арух и целый ряд других авторитетов.
Довод прокуратуры об ограниченном “праве на еврейство” Зильберг решительно отклонил. Еврейство — это статус, а статус неделим. Он существует или не существует; делить его на трети и четверти невозможно. Нельзя быть евреем в одном отношении и не-евреем в другом. Отцу позволено наследовать имущество крещеного сына, хотя сын, по одной из позиций, не наследует отцу. При ростовщичестве — аналогично: запрет одностороннен. Такая асимметрия свидетельствует не об убыли еврейского статуса, а о конкретных мерах воздействия на личность — не на «предмет» статуса, а на его носителя. Что до включения в миньян — тут и вовсе очевидно: было бы абсурдно, если бы человек, молящийся другому богу, стоял в счет для кворума людей, обращающихся к Богу Израиля.
Итак, по галахе Руфайзен — еврей. Но на этом выводе Зильберг не останавливается.
Закон о возвращении — светская норма, установленная светским парламентом, не содержащая отсылок к религиозному праву. Этим он отличается от Закона о юрисдикции раввинских судов, который передает вопросы браков и разводов в ведение раввинского суда и тем самым прямо подчиняет себя галахическому определению «еврея». В Законе о возвращении такой отсылки нет. А поскольку нет, понятие «еврей» должно читаться в своем обычном, разговорном, ЖИВОМ значении.
Зильберг разъясняет: закон этот израильский, речь не идет о норме, заимствованной из другой юрисдикции. Закон написан евреями для евреев. Следовательно, понятие «еврей» в нем означает то, что сами евреи под этим словом понимают. А в повседневном еврейском понимании крещеный еврей не называется евреем.
Это убеждение не нуждается в ученых обоснованиях. Оно живет в народном сознании как нечто само собой разумеющееся. Зильберг приводит несколько цитат из научных и публицистических работ — от историка Рафаэля Малера до социолога Яакова Лещинского, — и все они свидетельствуют об одном: «еврей» и «христианин» — взаимоисключающие определения. Ни один из авторов не объясняет это — потому что это не нуждается в объяснении.
За этой интуицией стоит история. Еврейский народ держал себя в единстве через связь с прошлым — через память о мучениках Испании, о жертвах крестовых походов и погромов, о тех, кто принял смерть, не отрекшись. Принять, что человек, добровольно вошедший в церковь, вправе именовать себя евреем, — значит провести черту через эту историческую преемственность. На это суд не вправе идти, каковы бы ни были личные заслуги заявителя.
Здесь и коренится знаменитый парадокс дела, который сформулировал судья Зильберг: Израиль — не теократия, жизнь граждан регулирует закон, а не религия. Доказательство тому — сам рассматриваемый случай. Применив бы к Руфайзену категории религиозного права, суд признал бы его евреем. Именно светское государство оказалось строже галахи. Будь Израиль теократией, брат Даниэль получил бы то, о чем просил.
Зильберг резюмировал: петицию надо отклонить. В удостоверении личности брата Даниэля графа «национальность» останется пустой. Он не поляк — гражданство он сдал, уезжая, — и не еврей в смысле закона. Пустая графа — это не аномалия: не каждый человек может заполнить все клетки анкеты. Например, человек без вероисповедания.
Три судьи с одним выводом
К позиции Зильберга присоединились еще трое, хотя каждый из них расставил акценты по-своему.
Судья Ландой развернул исторический пласт аргументации. Закон о возвращении — плод сионизма, а сионизм, при всем своем светском характере, никогда не разрывал национальное и религиозное с той легкостью, которая была бы удобна для заявителя. Ландой обратился к письму Герцля: некий де Йонг, принявший крещение, просил принять его в Сионистскую организацию. Герцль ответил без обиняков — крещеному туда дороги нет, пусть помогает как сочувствующий. Тот же Герцль в «Еврейском государстве» говорил, что общность евреев держится на «памяти предков» — не на богословии, но и не без него.
Идеолог духовного сионизма Ахад-Хаам формулировал еще жестче. Еврейский национализм, лишенный связи с тем, «что было душой народа в течение тысяч лет», — химера, «бред, невозможный ни в одном другом народе». Что же до евреев, порывающих с этим наследием через переход в другую веру: они не изгоняются из народа, но и вести народ не могут. Ахад-Хаам, агностик в вопросах веры, настаивал на неотделимости национального от религиозного как культурной субстанции. «Еврейский националист, даже если он вовсе не верует, не может сказать: мне нет дела до Бога Израиля, до той исторической силы, которая питала наш народ тысячи лет». Кто говорит иначе — может быть достойным человеком, но не еврейским националистом.
Ландой сделал вывод: человек, добровольно порвавший с религиозным наследием народа через переход в другую веру — особенно в столь радикальной форме, как вступление в монашеский орден, — тем самым разрывает и национальную связь. Петиция не может быть удовлетворена.
Судья Берензон отреагировал на петицию с наибольшей откровенностью и сочувствием. Он подробно изложил биографию Руфайзена — его деятельность в гетто Мира, его арест и бегство, его выбор ордена кармелитов именно потому, что тот имел обитель в Израиле, его многолетние просьбы о разрешении выехать. Он привел письмо, которое Руфайзен направил польским властям, испрашивая разрешения на выезд: «Я основываю свою просьбу на еврейской национальной принадлежности, которую я сохранял, несмотря на принятие католической веры в 1942 году и вступление в монастырь в 1945 году». Он подчеркнул, что польские власти выдали ему документ типа, предназначенного для евреев, покидающих Польшу навсегда.
И тем не менее — отказ. Берензон прямо признал: «Будь я волен решать по личному убеждению, не стал бы колебаться — признал бы этого человека членом еврейского народа». Но судья обязан толковать закон так, как понимал его законодатель, — а законодатель имел в виду народное, расхожее значение слова. Берензон сослался на слова Моше Шарета, произнесенные перед специальным комитетом ООН по Палестине еще до создания государства: «Тот, кто входит в другую религию, не может требовать признания евреем. Религиозный критерий является решающим». Это слова официального представителя еврейского народа, и ничто не свидетельствовало о том, что за прошедшие годы общественное мнение изменилось.
Берензон добавил: да, жизнь меняется, религии сближаются, то, что казалось немыслимым — иудейские и христианские священнослужители молятся вместе о мире, — становится реальностью. Но эта реальность еще не вошла в народное сознание, не укрепилась в нем. Историческая память о том, что христианство принесло еврейскому народу, слишком живая и слишком кровавая, чтобы исчезнуть за одно поколение. Пока это так, суд не вправе выносить решения на опережение.
Судья Мани не добавил ничего от себя, полностью присоединившись к Зильбергу и Ландою.
Итог: четыре голоса «против». Жалоба отклонена.
Особое мнение — и пустая графа
Судья Хаим Коен не согласился с коллегами.
По многим ключевым вопросам он соглашался с коллегами. По галахе отступник — еврей, это бесспорно. Закон о возвращении нельзя толковать по нормам религиозного права — это светский закон, и к нему применяются общие правила судебного толкования. Мало того, Коен сформулировал это острее других: религиозные критерии — ни положительные, ни отрицательные — вообще не имеют значения для Закона о возвращении. Между обязывающим правом и необязательной религией проходит грань, на которой держится верховенство закона в государстве и основные права его граждан.
Но здесь пути судей разошлись. Поскольку закон не дал объективного определения «еврея», рассуждал Коен, суду остается приписать законодателю намерение опираться на субъективный критерий. Право на возвращение принадлежит каждому, кто добросовестно заявляет о своей принадлежности к еврейскому народу и о желании поселиться на родине. Дополнительное условие добросовестности в правительственном решении оправданно: оно исключает тех, кто хочет воспользоваться законом в иных целях. Но требование «не принадлежать к другой религии» — это уже ограничение, которого в законе нет. Правительство вышло за пределы своих полномочий: оно обязано исполнять закон, а не сужать его действие там, где законодатель этого не счел нужным. Такое ограничение лишено юридической силы.
Коен также обратил внимание на структуру самого реестра народонаселения. Графы «национальность» и «религия» там разделены — а это прямо указывает на то, что законодатель допускал их несовпадение. Заявитель мог быть евреем по национальности и христианином по вере. Регистратор реестра - не судья и не богослов: это чиновник, задача которого фиксировать сведения, которые ему сообщает гражданин. Добросовестность заявления Руфайзена не оспаривал никто. Значит, он имел право и на свидетельство репатрианта, и на запись в удостоверении.
Коен не удержался от исторического сравнения — самого острого во всем решении. Он напомнил о тысячах евреев, которые в прежние века принимали крещение напоказ, втайне сохраняя верность иудаизму, — чтобы выжить в странах, куда прикипели душой. Стоило бы раскрыться — и все двери захлопнулись бы перед ними. Теперь пришел человек, поступивший ровно наоборот: открыто исповедует христианство, но столь же открыто заявляет о принадлежности к своему народу. И снова — захлопнутые двери.
Коен процитировал мидраш на слова Исайи «Откройте ворота, и войдет народ праведный, хранящий истину»: «Не сказано: войдут священники, левиты и израильтяне, — но: войдет народ праведный. Всевышний не отвергает ни одно создание, всякого принимает. Ворота открыты в любой час, и всякий, кто хочет войти, — входит». Это аргумент нравственный, а не правовой. Но Коен считал, что право обязано было иначе разрешить казус брата Даниэля.
В особом мнении судья Хаим Коен проголосовал бы за позицию Руфайзена.
Четыре против одного. Жалоба отклонена. В графе «национальность» — прочерк.
Брат Даниэль остался в Израиле как гражданин без национальности. Польскую он сдал на границе. Еврейскую ему отказали. Впрочем, заметил Зильберг, пустая графа — не трагедия и не аномалия. Не каждый человек может заполнить все клетки анкеты. Например: человек без вероисповедания.
После решения суда Руфайзен подал заявление в Министерство внутренних дел Израиля на получение гражданства по линии натурализации на общих основаниях как нееврей, постоянно проживающий в стране. В 1963 году после прохождения процесса натурализации брату Даниэлю Руфайзену предоставили израильское гражданство.
Автор: Артур Блаер, адвокат
WhatsApp/Telegram: +972.54.646.90.80