Лариса поставила таймер на духовке и вышла в коридор как раз в тот момент, когда Иван щёлкнул выключателем в ванной. Она невольно улыбнулась — значит, уже дома, успел. За окном темнело рано, как это бывает в конце октября, когда день схлопывается незаметно и вдруг оказывается, что уже шесть вечера, а за стеклом чернота.
— Ужин через час! — крикнула она в сторону ванной. — Утку не пересушу, не переживай.
Из ванной ничего не ответили. Только зашумела вода, потом стихла, потом снова зашумела.
Лариса вернулась на кухню. Поправила свечи на столе, переставила бокал чуть левее, снова правее — никак не могла найти то положение, которое казалось бы правильным. Это было смешно, потому что никакого правильного положения у бокала нет и быть не может, но она продолжала переставлять. Руки искали занятие, пока голова отдыхала.
Она не хотела ничего особенного в этот день. Не ресторана, не гостей, не застолья до двух ночи с тостами и телефонными звонками. Просто тихий ужин дома, два человека, хороший вечер. Это казалось таким простым — до смешного простым, таким, о чём вообще не нужно договариваться специально.
Но она договорилась. На всякий случай.
***
Первый раз Лариса спросила Ивана ровно за неделю до своего дня рождения. Они сидели на кухне после работы — она пила чай и смотрела в окно, где уже вовсю темнело, Иван листал что-то в телефоне с видом человека, который занят, но непонятно чем именно.
— В следующую пятницу у меня день рождения, — сказала Лариса. — Я не собираю гостей, просто хочу провести вечер дома. Тихо, вдвоём. Ты сможешь освободить вечер?
— Конечно, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана. — Всё под контролем.
Она кивнула и не стала уточнять, что именно под контролем и помнит ли он вообще, какое сегодня число. Поверила. Иногда люди говорят именно то, что имеют в виду, и незачем копать глубже. Вот она и не копала.
Второй раз напомнила во вторник — за три дня. Они заканчивали ужин, Иван разливал воду по стаканам, никуда не торопился.
— Помнишь, что в пятницу — мой день рождения?
— Помню, Лар. Всё будет нормально.
В четверг вечером уточнила ещё раз. Не потому что сомневалась — а потому что знала, как он устроен: умеет делать несколько договорённостей на одно время, не замечая этого. Не со злым умыслом, просто в голове у него не всегда есть отдельная полочка для «важного», всё лежит в одной куче. Она это знала и просто хотела убедиться.
— Ну помню, — сказал он, и в голосе звучало лёгкое раздражение, как бывает, когда человеку кажется, что его подозревают в чём-то. — Сказал же: всё будет нормально. Не нужно каждый день напоминать.
Лариса кивнула и больше не спрашивала.
***
В пятницу она взяла выходной. Не потому что ей было нечего делать — работы хватало, как всегда. Просто хотела, чтобы этот день принадлежал ей по-настоящему, а не только с пяти вечера и до момента, когда захочется спать.
С утра съездила на рынок. Выбирала мясо дольше обычного — прошла мимо первых двух прилавков, вернулась, спросила, нюхала, трогала. Хотела, чтобы было вкусно, не как всегда, а лучше. Потом долго стояла у цветочного ларька и в итоге купила себе три хризантемы — просто так, потому что хотела. Поставила дома в узкую вазу на подоконнике.
Вернулась домой и провела на кухне почти три часа. Утка с яблоками и розмарином — рецепт, который она давно хотела попробовать, но всё не было повода. Сегодня был. Пока птица томилась в духовке, она сделала салат, нарезала хлеб, достала из дальнего ящика подсвечники, которые купила ещё год назад и так ни разу и не зажгла.
В середине дня позвонила Катя.
— Мы идём в кафе с девчонками, приходи! День рождения же.
— В другой раз, — ответила Лариса. — Я дома хочу. Мы с Иваном планировали вечер вдвоём.
— Ну смотри, — сказала Катя. — Если передумаешь, пиши — мы до позднего.
Подруги писали сообщения с утра. Мама позвонила в восемь сорок пять, говорила долго — Лариса стояла у окна с кружкой в руке и улыбалась, слушала, как мама рассказывает о том, какой она была маленькой, каждый год одни и те же истории. Она их любила. Коллеги написали в рабочий чат. День начинался тепло.
Иван с утра вёл себя обычно. Не поздравил — она решила не придавать этому значения. Некоторые люди делают это ближе к вечеру, хотят момент, хотят, чтобы было отдельно и торжественно. Она понимала это и не торопила, оставляла ему пространство.
***
Пока утка томилась в духовке, Лариса вытерла руки полотенцем, вышла в гостиную и села на диван. Просто посидела минут пять — ничего не делая, не листая телефон, просто сидела и слушала тишину квартиры, которая пахла едой и немного осенью из приоткрытой форточки.
Она думала о том, что ей тридцать два года. Что в тридцать два она умеет готовить утку с розмарином и яблоками. Умеет выбирать хризантемы на рынке и знает, в какую именно вазу они встанут лучше всего. Умеет слушать маму, которая каждый год рассказывает одни и те же истории из её детства, и каждый раз находить в них что-то новое.
Она умеет очень много всего — это она знала точно. И заслуживает, чтобы её день рождения был именно таким, каким она хочет его видеть. Не грандиозным, не с фейерверком — просто тёплым. Просто с человеком, которому важно быть рядом в такой день.
Это казалось ей не слишком большим требованием. Совсем не слишком.
Она думала об этом и вспоминала, как Катя как-то раз, три года назад, позвонила ей в час ночи просто потому, что хотела поздравить до полуночи — чтобы быть первой, чтобы это было именно её поздравление. И Оля, которая каждый год без напоминаний знает, что именно Лариса любит, и дарит именно это. И мама, которая звонит в восемь утра не потому что так принято, а потому что хочет быть первой.
Люди, которым ты важна, не забывают. Не потому что у них хорошая память — а потому что им важно. Это не правило из книги. Это просто то, что она наблюдала всю свою жизнь, рядом со всеми, кто был в этой жизни по-настоящему.
Она встала, вернулась на кухню, открыла духовку — проверить. Всё шло как надо. За окном было уже совсем темно, и в стекле отражалась она сама: фартук, собранные волосы, свет кухни за спиной. Лариса смотрела на своё отражение секунду, потом усмехнулась чему-то своему и закрыла духовку.
Через час ужин будет готов. Иван успеет.
Она тогда ещё верила, что успеет.
Таймер на духовке пискнул в половину восьмого. Лариса осторожно достала форму, потянула за край фольги — хорошо, не пересохло. Запах стоял такой, что сама захотела есть немедленно. Накрыла снова, убавила температуру до минимума. Оглядела стол: всё стояло именно так, как она хотела. Два прибора, два бокала, свечи, хризантема — одну срезала покороче и положила у её тарелки. Получилось по-домашнему и немного торжественно одновременно, что она и хотела.
Из коридора донёсся звук — Иван открывал шкаф. Потом тишина. Потом снова — другой шкаф, тот, где висели рубашки. Она обратила на это внимание краем сознания, но не придала значения. Может, ищет что-то.
Заглянула в коридор.
Он стоял перед зеркалом и застёгивал пуговицы — нарядную синюю рубашку, которую надевал, когда шёл куда-то по-настоящему. Не домашнюю, не рабочую. Именно ту.
— Ты куда? — спросила Лариса.
Он бросил на неё взгляд в зеркале — короткий, без смущения, как смотрит человек, который не считает, что должен объясняться.
— К ребятам. Мы давно собирались.
Лариса несколько секунд смотрела на него. Подождала, пока то, что она только что услышала, сложится в понятную картину. Не складывалось.
— Иван, сегодня мой день рождения, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Я взяла выходной. Приготовила ужин. Мы же договаривались провести вечер дома.
Он застегнул последнюю пуговицу. Расправил воротник. Посмотрел на себя в зеркало — оценивающе, удовлетворённо.
— Ужин можно и завтра съесть.
Что-то в груди у Ларисы стало очень тихим — не холодным и не горячим, просто тихим. Как бывает в комнате после того, как захлопнулась дверь и понимаешь, что это окончательно.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Лар, я не хочу подстраиваться под чужие ожидания. — Он взял телефон со столика у зеркала. — Хочу провести день так, как удобно мне. Это нормально.
Она молчала несколько секунд — считала, не специально, просто так вышло.
— Ты понимаешь, что сейчас выбираешь? — спросила она. Не с угрозой и не с надрывом. Просто уточнила — так говорят, когда хотят дать человеку последний шанс сообразить, прежде чем всё станет необратимым.
Иван пожал плечами.
— Это просто дата в календаре. Не надо делать из этого трагедию.
***
Она медленно вернулась на кухню. Сняла фартук — аккуратно, без лишних движений, повесила на крючок. Подошла к столу и чуть отодвинула его от стены — просто чтобы что-то сделать руками, пока всё, что только что произошло, укладывается в голове туда, куда ему следует лечь.
Иван появился в дверях уже с ключами.
— Я поздно не задержусь, — сказал он. Примирительным тоном, как будто это меняло хоть что-то.
Лариса обернулась.
— Хорошо. Тогда и я проведу этот день так, как мне удобно. Без ожиданий. И без обид.
Он чуть прищурился.
— В смысле?
— В прямом. Иди, Иван. Хорошего вечера.
Он пожал плечами — это движение у него, кажется, заменяло всё сразу: и ответ, и понимание, и сочувствие, и нежелание вникать. Пожал плечами и ушёл. Дверь закрылась без хлопка, тихо, как будто ничего особенного не произошло.
Лариса постояла на кухне одна. Духовка тихо гудела — внутри всё ещё томилась утка с яблоками и розмарином, которую она готовила три часа. Свечи стояли незажжёнными. Хризантема у тарелки — в том месте, где она её положила.
Потом она достала телефон и написала Кате: «Ты ещё в кафе? Я приеду».
Ответ пришёл через двадцать секунд: «Мы тебя ждали. Едь!»
Лариса прочитала это дважды. Улыбнулась — по-настоящему, не заставляя себя.
Переоделась быстро. Выключила духовку. Накинула тёмно-зелёную куртку — ту, которую давно не надевала, любимую, мягкую изнутри. Взяла сумку, ключи, телефон. У двери остановилась на секунду — оглянулась на кухонный стол с двумя бокалами, незажжёнными свечами, с ужином под фольгой. Посмотрела спокойно, без злости и без слёз — просто посмотрела, как смотрят на вещи, которые уже точно не пригодятся сегодня. Потом закрыла дверь.
На улице было прохладно, пахло мокрым асфальтом и горящими листьями где-то поблизости. Лариса шла к машине и думала не об Иване и не о том, что произошло. Думала о Кате — о том, как давно они не виделись по-настоящему, не мельком, не между делом. Как много всего можно не успеть сказать, когда всё время кажется, что времени достаточно.
В кафе она вошла ровно в тот момент, когда девчонки заказывали второй графин. Катя вскочила, кинулась навстречу, обняла крепко, как обнимают человека, которого действительно рады видеть.
— С днём рождения, Лариска! Мы так рады, что ты приехала!
Лариса обняла в ответ — и поняла вдруг, что вот это и есть праздник. Не накрытый стол дома, не свечи, не два бокала. Люди, которые рады тебя видеть. Которые ждали тебя, хотя ты не обещала.
За столом было шумно — смеялись над чем-то давним, вспоминали общие истории, которые знали наизусть, но всё равно рассказывали снова, потому что это смешно каждый раз. Заказали маленький торт на одну свечу с надписью «Лариске» кривым кремом. Она задула свечу и засмеялась вместе со всеми, и это не было наигранным. Это было настоящим — полным, тёплым, своим.
Телефон она не проверяла. Ни разу за весь вечер.
В кафе был тот особый шум, который бывает в пятницу вечером — не давящий, а живой, как фоновый саундтрек к чему-то хорошему. На соседнем столике праздновали что-то двое мужчин в одинаковых галстуках. Дальше — компания студентов с ноутбуками, которые делали вид, что учатся, но явно просто сидели. Музыка была негромкой, джаз с вкраплениями чего-то современного.
Лариса сидела между Катей и Олей и рассказывала что-то — что именно, она потом не смогла бы вспомнить точно. Просто говорила, и её слушали, и это само по себе было хорошо. Не потому что ей нужно было выговориться про Ивана — про Ивана она в тот вечер почти не говорила. А потому что когда люди слушают тебя по-настоящему, это ощущается физически, как тепло.
Катя налила ей вина и сказала:
— Ты сегодня какая-то другая.
— Какая?
— Лёгкая. — Катя посмотрела на неё внимательно. — Что случилось?
— Ничего плохого, — ответила Лариса. — Просто поняла кое-что.
— Что?
— Что в свой день рождения я имею полное право быть там, где мне хорошо. И с теми, кому я нужна.
Катя подняла бокал.
— За это.
Они чокнулись. Вино было прохладным и немного кислило — именно так, как она любила. Где-то за соседним столиком захлопали — кто-то кому-то что-то подарил. Весь зал был наполнен небольшими частными радостями, которые не мешали друг другу, а просто соседствовали.
Лариса не думала об Иване. Точнее, думала — один раз, когда официант принёс торт и все запели — но коротко, без горечи. Подумала просто: жаль, что он пропустил это. Не потому что она хотела, чтобы он был здесь, — а потому что иногда бывает жаль, когда человек сам пропускает что-то хорошее.
***
Иван вернулся около одиннадцати. Квартира была тёмной. Он щёлкнул выключателем в прихожей, прошёл на кухню — и остановился в дверях. На столе стояли нетронутые бокалы. Накрытая фольгой форма. Незажжённые свечи. Хризантема у тарелки — уже слегка поникшая.
Он постоял. Достал телефон, написал: «Ты где?»
Ответа не было. Написал ещё через пятнадцать минут. Потом позвонил — трубку взяли не сразу, на фоне слышался смех и музыка, голоса, чьё-то «ура» вдалеке.
— Лар, ты где?
— С девчонками. — Голос у неё был лёгким. Не холодным и не нарочито спокойным — просто лёгким, как у человека, которому хорошо. — Ты же сам сказал: каждый проводит день так, как ему удобно. Я так и сделала.
— Ты могла предупредить.
— Ты тоже мог.
Она не добавила ничего больше. Трубку не бросила — просто попрощалась и завершила вызов.
Иван опустил телефон. Долго смотрел на стол. На два бокала. На утку под фольгой, которую она три часа готовила на кухне в свой день рождения. На незажжённые свечи, которые она купила специально.
Что-то в молчании этой пустой квартиры было громче любого скандала — громче крика, громче слёз, громче всего, что она могла бы ему сказать, но не сказала.
Иван просидел на кухне ещё почти час после того, как положил телефон. Не потому что было о чём думать — а потому что не мог заставить себя встать и уйти. Стол стоял перед ним: два бокала, фольга на форме, свечи в подсвечниках.
Он открыл форму. Внутри была утка — с яблоками, с какими-то травами, ещё тёплая слегка. Она пахла хорошо. Очень хорошо. Он смотрел на неё несколько секунд, потом закрыл обратно.
Достал телефон ещё раз, зашёл в переписку с ребятами — посмотрел на фотографии, которые они скидывали сегодня вечером. Бар, смех, кто-то разлил пиво. Нормальный вечер. Обычный.
Он не мог объяснить, почему именно сейчас что-то стало ясным — то, что, наверное, было ясным давно, но он не давал себе это увидеть. Лариса не устроила скандал. Не плакала, не кричала, не обвиняла. Просто сделала то, что он сказал: провела день так, как ей удобно.
И вот он сидит один в тёмной кухне перед ужином, который она приготовила для них двоих.
Иван не был уверен, что именно это значит для них дальше. Он вообще не был уверен ни в чём — и это само по себе было странным чувством для человека, который привык чувствовать уверенность как норму. Как воздух, который всегда есть и о котором не думаешь, пока он не кончается.
Он в итоге всё же поел — достал тарелку, переложил кусок утки, поставил чайник. Ел один, в тишине, за столом, который она накрывала на двоих. Утка была очень хорошей. Он мог бы ей это сказать — завтра, или послезавтра, или когда она будет готова это услышать. Или не говорить ничего, потому что «утка была вкусной» — это не то, что нужно было сказать сегодня. Это, конечно, была не та фраза.
Когда чайник закипел, он выключил его и так и не налил. Просто сидел. Квартира была по-прежнему тихой — той тихой, которая не даёт покоя.
***
По дороге домой Лариса включила музыку — не то, что обычно, а что-то медленное, инструментальное, чего давно не слушала. Город в ночи был красивым: фонари на мокром асфальте, витрины, редкие прохожие. Она ехала не торопясь и думала о разных вещах одновременно — о Кате, о торте с кривой надписью, о том, что нужно завтра позвонить маме и рассказать, как прошёл день.
Про Ивана она тоже думала — но иначе, чем думала бы ещё несколько часов назад. Не с обидой и не со злостью. Скорее с той трезвостью, которая приходит, когда эмоции уже осели и остаётся только то, что есть на самом деле.
Она не знала, что будет дальше. Это было странно — не знать — и одновременно не так страшно, как казалось раньше. Неопределённость пугает, пока в ней нет ясности. А сегодня ясность появилась: она знала, чего хочет и чего не хочет. Этого достаточно, чтобы двигаться.
Она припарковалась у дома, выключила музыку. Посидела секунду в тишине. Потом вышла из машины и пошла к подъезду — в тёмно-зелёной куртке, с лёгкой сумкой через плечо, с остатком праздника в том месте, где он должен быть.
***
Когда поздно ночью Лариса вернулась, Иван не спал. Сидел в гостиной с телефоном экраном вниз на колене — так кладут, когда не хочется ни на что смотреть, а просто нужно чем-то занять руки.
— Злишься? — спросил он.
— Нет, — ответила она честно.
Это была правда. Злость — это когда хочешь, чтобы человек почувствовал то, что ты, или исчез, или пожалел. Ларисе не хотелось ни того, ни другого, ни третьего. Она просто что-то поняла за этот вечер — спокойно, без надрыва, как понимают вещи, которые давно лежали на виду, но почему-то не складывались в картину.
— Тогда почему…
— Иван. — Она остановилась у дверного проёма, не заходя в комнату. — Ты сказал, что хочешь проводить день так, как тебе удобно. Я это услышала. И решила, что буду делать то же самое — без исключений.
— И что это значит?
— Это значит, что я больше не буду откладывать встречи с людьми, которые рады меня видеть, ради человека, которому мой день рождения — просто дата в календаре. — Она говорила ровно, без злости. — Не потому что я обиделась. А потому что так честнее.
Иван молчал. Смотрел на неё — и она не могла понять, что именно он сейчас думает. Раньше умела читать его лицо, а сейчас нет. Или просто перестала пытаться.
Лариса пожелала спокойной ночи и закрыла дверь.
За окном стоял тихий ночной город. Где-то далеко проехала машина, фары мазнули светом по потолку и ушли. В соседней квартире смеялись — приглушённо, по-вечернему.
Она легла и думала о том, что день рождения в этом году получился совсем не таким, каким она его планировала. Ужин остался нетронутым. Свечи незажжёнными. Вечер вдвоём не случился.
Но она задула свечу под крик «ура!» в кафе, с людьми, которые её ждали. Она смеялась по-настоящему. Она не сидела и не ждала, пока кто-то вернётся и скажет, что всё нормально.
Иногда лучший подарок — это ясность. Понимание того, кто рядом с тобой по-настоящему, а кто просто рядом, пока удобно. С этим пониманием можно жить. Можно что-то строить — или не строить. Но по крайней мере знаешь, с чем именно имеешь дело.
И это лучше, чем свечи, которые так и не зажгли.
Она легла и закрыла глаза. За стеной тихо. В соседней квартире кто-то уже не смеялся — наверное, легли. Город за окном гудел своим ночным, едва слышным гудением.
Лариса уснула быстро. Первый раз за долгое время — без посторонних мыслей, без ожиданий. Просто уснула, потому что день закончился, и это был хороший день.