Мало кто знает, но Баба-Яга тоже была маленькой. Да-да, та самая, с костяной ногой, носом крючком и характером, которым можно гвозди загибать, — когда-то бегала босиком по росе, плела венки из одуванчиков и до ужаса боялась темноты.
Звали её тогда просто Ягой. Без всякой «бабы». Яга-маленькая, Яга-несмышлёная, Яга-почемучка.
Жила она с матерью и бабкой в самой чаще леса, в избушке, которая тогда ещё не на курьих ножках стояла, а на обычных, дубовых сваях, просто так, для солидности. Курьи ноги появились позже, когда Яга выросла и захотела, чтобы дом сам гулял, куда хозяйке вздумается.
Мать у Яги была ведьма как ведьма — серьёзная, строгая, ворчливая. Варила зелья, летала в ступе (старой, дребезжащей, но надёжной), с лешими запросто разговаривала. А бабка — та вообще легендарная была. Её в трёх королевствах знали, боялись и уважали. Бабка Ягу и воспитывала, потому что матери вечно некогда было — то шабаш, то сбор ингредиентов, то с Кощеем дела какие-то тёмные.
Вот как-то раз, когда Яге было лет этак семь (по человеческим меркам, а по ведьмовским — самый разгар детства), случилась с ней история, которую она запомнила на всю жизнь.
Началось всё с того, что бабка улетела по срочным делам к Змею Горынычу — у того опять одна голова температурила, и требовалось срочное ведьмино вмешательство. Мать ушла в лес за полуночным цветком папоротника — дело ответственное, только в полнолуние и только без свидетелей.
— Ты, — сказала мать строго, — сиди дома. Из избы — ни ногой. Печь не топи, к котлу не лезь, в бабкин сундук не заглядывай. Поняла?
— Поняла, — вздохнула Яга.
— Повтори.
— Сидеть дома, печь не топить, в сундук не лезть, к котлу не прикасаться.
— Умница, — мать потрепала её по косматой голове и улетела в ступе, только её и видели.
Яга осталась одна.
Первые полчаса было даже интересно. Она посидела на крыльце, посчитала ворон (ворон было тринадцать, число удачное), погоняла ящерицу по бревенчатой стене, пожевала травинку. Потом стало скучно.
Она заглянула в печь — там темно и холодно. Заглянула в котел — пусто, только на дне что-то присохло, непонятное и неаппетитное. Посмотрела на бабкин сундук — резной, тёмный, с хитрым замком в виде змеи, которая шевелила хвостом, если поднести руку.
— Не заглядывать, — пробормотала Яга. — А просто посмотреть? Снаружи? На замочек?
Замочек был красивый. Змейка на нём блестела чешуёй, и глаза у неё были из маленьких изумрудов. Яга протянула руку, чтобы погладить, — и змейка вдруг открыла пасть и сказала человеческим голосом:
— Нельзя.
Яга отдёрнула руку.
— А почему?
— Бабка не велела.
— А бабки нет, — резонно заметила Яга.
— Всё равно нельзя, — змейка закрыла пасть и сделала вид, что она просто замочек.
Яга надулась, отошла от сундука, села на лавку. За окном смеркалось. В лесу кто-то ухал, вздыхал, поскрипывал — обычные лесные звуки, но в темноте они становились какими-то... другими. Более громкими. Более близкими.
— Никого не боюсь, — сказала Яга вслух. — Я сама ведьма.
Но на всякий случай зажгла лучину. От лучины по углам заплясали тени, и стало ещё страшнее. Потому что тени эти были совсем не похожи на то, что их отбрасывало. Тень от стула, например, шевелилась сама по себе и как будто подкрадывалась.
— Мама! — пискнула Яга и зажмурилась.
А когда открыла глаза — увидела, что дверь приоткрыта.
Она точно помнила, что закрывала. На засов. Который бабка сама делала, с хитростью — чтоб никакой леший не открыл. А дверь — вот она, щёлка в пол-ладони, и оттуда тянет холодом и... странным таким запахом, сладковатым и тревожным.
— Кто там? — спросила Яга дрожащим голосом.
Тишина. Только ветер шуршит и где-то далеко ухает филин.
Яга хотела залезть под лавку и переждать, пока мать с бабкой вернутся. Но тут она вспомнила, что она ведьма. Пусть маленькая, пусть ещё неопытная, но ведьма. А ведьмы под лавками не прячутся.
Она слезла с лавки, на цыпочках подошла к двери и выглянула в щёлку.
На крыльце сидел заяц.
Обычный серый заяц, только глаза у него горели зелёным светом, как у ночных зверей, когда на них падает свет. Но луны не было, и лучины тоже — свет из избы падал на крыльцо, а глаза горели сами по себе.
— Ты чего? — спросила Яга у зайца.
Заяц молчал и смотрел.
— Ты есть хочешь? — спросила Яга. — У нас морковка есть, бабка на зиму запасла. Но она сушёная. Ты сушёную любишь?
Заяц молчал.
— Ты разговаривать умеешь? — не унималась Яга.
И тут заяц разлепил пасть и сказал голосом, похожим на скрип старой сосны:
— Выйди ко мне, маленькая.
Яга отдёрнулась от двери и захлопнула её так быстро, что засов сам собой защёлкнулся. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове стучала одна мысль: «Это не заяц. Это кто-то другой. Страшный».
Она забилась в угол, накрылась тулупом и сидела так, дрожа, пока не услышала знакомый скрип ступы.
Мать вернулась.
— Ты чего в углу сидишь? — удивилась она, заходя в избу. — Случилось что?
— Т-там... — заикаясь, пролепетала Яга и показала на дверь. — З-заяц... Глаза горят... Говорит...
Мать нахмурилась, отворила дверь, выглянула. На крыльце никого не было, только следы на снегу — и правда заячьи, но какие-то странные, слишком большие, и обрывались прямо у крыльца, будто зверь прилетел по воздуху.
— Ах ты ж, — сказала мать. — Это оборотень. Старый, хитрый. Детей воровать приходит, пока взрослых нет. Хорошо, что ты не вышла.
Яга разрыдалась — от страха, от облегчения, от того, что всё кончилось.
Мать обняла её, что случалось редко, и сказала:
— Молодец. Дверь закрыла. Не испугалась. Настоящая ведьма растёт.
А когда вернулась бабка и узнала, что случилось, она долго ругалась — не на Ягу, а на тот свет, который таких оборотней плодит. Потом достала из своего сундука (того самого, запретного) маленький амулет на кожаном шнурке и надела Яге на шею.
— Это от оборотней, — сказала бабка. — И от леших, и от кикимор, и от всего неясного. Носи, не снимай. А в сундук я тебе сама покажу, когда подрастёшь. Там много всего интересного.
— А зачем тогда запрещала? — шмыгнула носом Яга.
— А чтоб любопытство не заело, — усмехнулась бабка. — Ведьма без любопытства — не ведьма, а так, поганка болотная. Но и без осторожности — тоже не ведьма, а покойник. Поняла?
— Поняла, — кивнула Яга, хотя поняла не всё. Но амулет сжала в кулаке и поклялась себе, что вырастет самой сильной, самой хитрой и самой осторожной ведьмой во всех лесах.
Прошли годы. Яга выросла, превратилась в ту самую Бабу-Ягу, которой детей пугают и у которой совета ищут. Но амулет тот до сих пор хранится где-то на дне бабкиного сундука. Иногда Яга его достаёт, смотрит на потёртую кожу и вспоминает тот вечер, серого зайца с зелёными глазами и мамины руки, которые так редко, но так крепко её обнимали.
И ещё она вспоминает бабкины слова: «Любопытство — сила, а осторожность — ум. Будет и то и другое — никто тебя не одолеет».
С тех пор прошла тыща лет, а Яга всё любопытствует и всё осторожничает. И её до сих пор никто не одолел.
А того оборотня, говорят, она потом встретила, когда выросла. И так ему всыпала за тот страх детский, что он до сих пор за тридевять земель обходит избушку на курьих ножках. Потому что помнит: маленькие ведьмы вырастают в большие проблемы.
---
Примета на всякий случай: если в лесу встретишь зайца с горящими глазами, не зови его и не гладь. Плюнь через левое плечо, постучи по дереву и скажи: "Яга меня помнит, Яга меня знает, Яга в обиду не даст". Должно помочь. А если не поможет — зови громко. Услышит.