Друзья 💖💖💖, мы с моим другом Интеллигентом завершаем сказку про вкусный пирог, и желаем всем подвигов в кулинарии.💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖💖
Пирог раздора или продолжение нашей истории про Риту.
На тихой городской улочке, зажатой между автомойкой и ломбардом, стояли две пекарни недалеко друг от друга.
Первая — «Выпечка у Рыжей Риты» — была маленькая, уютная, с занавесочками в клеточку и колокольчиком на двери, который звенел так приветливо, что даже случайные прохожие заворачивали туда «просто посмотреть на ассортимент», а выходили с полным пакетом свежих и очень вкусных пирогов.
Владелица — Рита — была девушкой доброй, трудолюбивой и рыжей до невозможности. Волосы её пылали, как корочка идеально пропечённого хлеба, а веснушки рассыпались по лицу так щедро, словно кто-то тряхнул над ней маковой головкой. Вставала она в пять утра, ложилась ближе к полночи и, казалось, тесто у неё в руках поднималось само — просто из уважения к её трудолюбию.
Вторая пекарня — «У братьев Кренделей» — была побольше, погромче и понаглее. Вывеска горела неоном, в витрине стоял картонный пекарь в человеческий рост, а из колонок у входа играл почему-то шансон.
Владели ею два сводных брата: Иван Иванович и Пётр Николаевич. Отцы у них были разные, а вот жадность — одинаковая, общая, можно сказать.
Ивана Ивановича в народе звали Бубликом — и было за что. Этот человек поглощал бублики с маком в таких количествах, что маковые зёрнышки потом видели у него везде: когда он доставал что-то из кармана, на бороде и даже, по слухам, в налоговой декларации. Он был грузен, круглолиц, и, когда садился на табуретку, она издавала звук, похожий на предсмертный вздох.
Петра Николаевича звали Киселём — за характер. Он был мягок, податлив и бесформен, как, собственно, кисель. Если Бублик говорил «прыгай», Кисель не спрашивал «зачем?» — он спрашивал «с какой высоты?». Если Бублик говорил «это плохая идея», Кисель соглашался. Если через минуту Бублик говорил «нет, это гениальная идея», Кисель соглашался с удвоенным энтузиазмом. Он был настолько бесхребетным, что однажды, когда ему сделали рентген, врач долго и удивлённо вглядывался в снимок.
Дела у братьев Кренделей шли неплохо. До тех пор, пока Рита не начала печь Тот Самый Пирог.
Никто не знал, что Рита в него клала.
Одни говорили — секретные специи. Другие шептались про бабушкин рецепт, передаваемый из поколения в поколение. Третьи утверждали, что она просто колдунья, и крестились, но от пирога не отказывались.
Пирог был... ну, как бы объяснить. Представьте, что ваша самая счастливая детская мечта, летний вечер на даче и бабушкин голос, зовущий ужинать, — всё это каким-то образом запекли в тесте. Хрустящая золотистая корочка, внутри — что-то нежное, тающее, с лёгкой ноткой чего-то неуловимого, от чего хотелось одновременно плакать и заказывать второй кусок.
Народ валил именно к Рите, как на распродажу. Очередь возле пекарни начиналась уже с утра. Люди, стоявшие в очереди, конечно, знали про пекарню братьев, но у них не возникало ни малейшего желания туда идти.
Поэтому и возник план похищения Риты, чтоб вызнать рецепт её волшебного пирога.
— М-м-м! — только и успела сказать Рита, потому что ей тут же зажали рот.
Дверь захлопнулась. Микроавтобус рванул с места, чихнул, заглох, снова завёлся и, наконец, скрылся в темноте, оставив за собой облако сизого дыма и запах от булочек с корицей.
Рита лежала на холодном полу фургона, приходя в себя. В темноте пахло бензином, машинным маслом и — она принюхалась — старыми бубликами.
Бубликами?
Рита медленно повернула голову. В тусклом свете, просачивавшемся через щель в тонировке, она разглядела две фигуры на передних сиденьях.
Одна — круглая, как глобус.
Вторая — длинная и сутулая, как вопросительный знак.
На обоих были рабочие куртки. На спине каждой куртки красовался логотип: весёлый крендель в поварском колпаке и надпись «У братьев Кренделей — всегда свежее!»
Рита закрыла глаза.
Если бы Бублик и Кисель хоть раз в жизни смотрели не кулинарные мастер-классы на YouTube, а хотя бы один — один! — фильм про похищения, они бы знали, что первым делом надо надеть маски. Чулок на голову. Балаклаву. Хотя бы бумажный пакет из «Пятёрочки». Но нет. Они явились на дело в фирменных куртках, с вышитыми на груди именами: «Иван» и «Пётр».
— Ваня, — раздался дрожащий шёпот Киселя. — А может, отпустим?
— Заткнись и рули, — прошипел Бублик.
— Я, кажется, не туда свернул...
— Ты всегда не туда сворачиваешь. Вся твоя жизнь — один большой неправильный поворот.
Микроавтобус запетлял по переулкам. Дважды заехал в тупик. Один раз проехал мимо полицейского участка, и Кисель так вжался в сиденье, что почти слился с обивкой.
Наконец они добрались до пекарни. Бублик вылез, открыл ворота подвала и скомандовал:
— Тащи её вниз.
— Может, хотя бы одеяло ей дадим? — робко спросил Кисель.
— Одеяло?! Мы её ПОХИТИЛИ, Петька! Какое одеяло?! Она должна мёрзнуть и страдать, пока не расколется!
— Ну... хотя бы тоненькое?
— НЕТ!
Подвал пекарни «У братьев Кренделей» был местом, куда не заглядывал санэпиднадзор, потому что санэпиднадзор берёг свою психику. Тут было холодно, сыро и темно. В углу стояла огромная тестомешалка — старая, чугунная, похожая на средневековое орудие пытки. На стенах висели паутины такого размера, что пауки, очевидно, платили за них ипотеку.
Риту привязали к тестомешалке. Верёвку Бублик принёс из машины, и пахла она, как и всё в жизни Бублика, — маком и упущенными возможностями.
— Значит, так, Рита, — сказал Бублик, стараясь говорить зловещим голосом, но получалось скорее как у воспитателя в детском саду, который устал. — Ты нам сейчас расскажешь рецепт своего пирога.
Рита молчала.
— Весь рецепт. По граммам. По минутам. По градусам.
Рита молчала.
— А иначе будешь тут сидеть, пока не расскажешь.
— Или пока не замёрзнешь, — добавил Кисель и тут же получил локтем в бок.
— Мы не звери, — торопливо поправился Бублик. — Но мы предприниматели на грани банкротства. А это, поверь, похуже зверей.
Рита подняла на них глаза. Она была напугана, замёрзла, хотела есть и особенно пить. Но голова её работала ясно. Яснее, чем обычно. Страх — отличный стимулятор для мозга.
— Ладно, — сказала она тихо. — Я расскажу.
Бублик просиял. Кисель достал свой блокнот.
— Записывай, Петька!
— Записываю, записываю...
Рита начала диктовать. Мука — столько-то. Масло — столько-то. Яйца. Сахар. Щепотка соли. Ваниль.
Бублик слушал, кивал, и лицо его постепенно вытягивалось.
— Подожди, — перебил он. — Это же обычный рецепт. Что в нём секретного?
— Я не закончила, — сказала Рита. — Главный ингредиент... — она сделала паузу, — ...калла болотная.
— Чего? — Бублик наморщил лоб. Лоб наморщился с трудом, потому что кожа на нём была натянута, как тесто на противне.
— Калла болотная, — повторила Рита. — Это растение. Произрастает только в одном месте — на Яузских болотах. Собирать нужно вручную, на рассвете, когда роса ещё не высохла. Добавляется в тесто в измельчённом виде, три столовых ложки на килограмм муки. Именно она даёт тот самый вкус.
Да ? Бублик и Кисель переглянулись.
— А ничего попроще нельзя? — спросил Кисель. — Может, корица подойдёт?
— Корица, — фыркнула Рита с таким презрением, что Кисель почувствовал себя оскорблённым за всю корицу мира. — Вы хотите рецепт или нет?
— Хотим, хотим, — закивал Бублик. — Яузские болота, говоришь? Это где?
— За МКАДом. Километров сорок.
Братья снова переглянулись. За МКАДом. Для братьев, которые дальше «Ашана» в Химках не выезжали, это звучало как «на Марсе».
— А в интернете она продаётся? — с надеждой спросил Кисель.
— Нет, — отрезала Рита. — Только свежесобранная. И только с болота. Иначе не работает.
Это, конечно, была чистейшая ложь. Калла болотная не имела никакого отношения к пирогу. Зато имела отношение к расстройству желудка — бабушка Риты, заядлая травница, не раз предупреждала: «В рот не бери — три дня с горшка не слезешь».
Рита знала это прекрасно. И улыбалась в темноте.
На следующее утро Бублик и Кисель, вооружившись резиновыми сапогами (у Бублика — 46-го размера, похожие на два чёрных авианосца) и пластиковым пакетом из «Магнита», отправились на Яузские болота.
Болота встретили их негостеприимно. Туман стелился над землёй, из камышей доносились подозрительные звуки, и где-то в глубине булькало так, будто сама природа страдала несварением.
— Вань, — сказал Кисель, озираясь. — Мне тут не нравится.
— Тебе нигде не нравится. Ищи каллу.
— А как она выглядит?
— Ты же записывал! Белый цветок, большие листья, растёт у воды.
— Тут всё растёт у воды. Тут ВЕЗДЕ вода.
Они продирались через камыши, шлёпали по грязи и матерились. Бублик, несмотря на свои габариты, передвигался с удивительным упорством — когда дело касалось выпечки, он становился неудержим. Кисель плёлся сзади и каждые три минуты предлагал вернуться.
— Вон она! — вдруг крикнул Бублик, тыча пальцем в сторону болотной топи, где белели характерные цветки.
— Так она ж на самой топи! — ужаснулся Кисель. — Туда ж нельзя!
— Нельзя, но нужно. Давай, Петька. Ты легче.
— Я?!
— Ну не я же. Я провалюсь — меня никакой трактор не вытащит.
С этим было трудно спорить.
Кисель, бормоча проклятия, начал пробираться к цветам. Прыгал с кочки на кочку, балансируя, как цирковой медведь на мяче. Вот он уже почти дотянулся до ближайшего цветка, вытянул руку, потянулся ещё чуть-чуть...
И нога соскользнула.
Кисель ухнул в болотную жижу с таким звуком, с каким бегемот входит в воду — то есть с достоинством, но без грации.
— А-А-А! ВАНЬКА! — заорал он, погружаясь по пояс. — ТОНУ! СПАСИ!
Бублик, стоявший на берегу, побледнел.
— Держись, Петька! Не дёргайся!
— КАК НЕ ДЁРГАЙСЯ?! Я ТОНУ, ВАНЬКА!
Бублик попытался подойти ближе, но берег под ним угрожающе зачавкал. Он протянул руку — не хватило. Протянул ногу — только сапог слетел.
Кисель продолжал погружаться. Жижа доходила уже до груди. Он барахтался, и чем больше барахтался, тем глубже увязал. На то он и Кисель — вязкая субстанция, попавшая в ещё более вязкую субстанцию.
— Жердь! — осенило Бублика. — Нужна жердь!
Он метнулся к ближайшим зарослям, с хрустом выломал какую-то корявую палку — не жердь, а скорее дубину — и протянул её брату.
— Хватайся!
Кисель вцепился в палку мёртвой хваткой. Бублик упёрся ногами в кочку, напрягся и потянул. Кочка поехала. Бублик потянул сильнее. Жижа чавкнула, чмокнула и с неохотой стала отпускать Киселя, как будто она успела к нему привязаться.
Минут через пять, с хлюпаньем, матом и потерей обоих сапог, Кисель был извлечён на твёрдую землю.
Он лежал на траве, покрытый болотной жижей с ног до головы. Чёрный, мокрый, с тиной в волосах. Он был похож на водяного, которого выгнали из болота за профнепригодность.
— Зато я каллу сорвал, — прохрипел он, разжимая кулак. В грязной ладони белел мятый, но узнаваемый цветок.
— Молодец, Петька, — сказал Бублик с такой теплотой, которой раньше удостаивались только свежие бублики с маком.
Домой они добрались к вечеру. Уставшие, грязные и пахнущие так, что водитель маршрутки остановил автобус и попросил их выйти. Остаток пути пришлось идти пешком. Пешком — это громко сказано: Кисель хромал, Бублик пыхтел, и со стороны они выглядели, как два бойца, отступающие после проигранного сражения.
— Пирог — завтра, — сказал Бублик, падая на диван. — Сил нет.
— Завтра, — согласился Кисель, падая рядом. Диван скрипнул и даже осел под весом его тела.
Утро. Кухня пекарни. Бублик и Кисель, впервые за долгое время, работали с энтузиазмом.
Бублик месил тесто лично. Это было зрелище: огромные ручищи мяли, шлёпали и раскатывали с такой яростью, будто тесто задолжало ему денег. Кисель отвечал за начинку и, главное, — за каллу. Он осторожно, почти нежно, измельчил растение и добавил в тесто ровно три столовые ложки, как сказала Рита.
— Три столовые ложки, — приговаривал он, чувствуя себя алхимиком на пороге великого открытия.
Пирог поставили в духовку. Ждали. Нервничали. Бублик съел четыре бублика (нервных). Кисель грыз ногти.
И вот — дзынь! — это сработал таймер.
Бублик открыл духовку, и по кухне поплыл запах... изумительный. Пирог поднялся, подрумянился и выглядел так, будто только что сошёл с обложки кулинарного журнала. Братья замерли, глядя на него, как Моисей на Землю Обетованную.
— Красота... — выдохнул Кисель.
— Надо попробовать, — сказал Бублик, сглотнув.
— Давай!
Они разрезали пирог. Пар взвился к потолку. Корочка хрустнула. Внутри — нежная, тающая начинка с лёгким, еле уловимым травянистым привкусом.
Бублик откусил. Прожевал. Закрыл глаза.
— Какая... же... это... вкуснотища, — произнёс он с таким благоговением, с каким произносят молитвы.
Кисель жевал рядом, и по его щеке ползла слеза.
— Божественно, — шептал он. — Это шедевр. Это... это...
— Завтра будем печь и продавать! — воскликнул Бублик, и глаза его загорелись огнём, каким горят глаза человека, увидевшего свет в конце тоннеля. — Ритка будет плакать! Мы её...
Он не закончил фразу.
Потому что Кисель вдруг побледнел. Потом позеленел. Потом приобрёл цвет, которого нет ни в одной палитре — что-то среднее между «помогите» и «мамочки».
Он скрючился, как будто невидимая рука сжала его в позу эмбриона. Схватился за живот двумя руками и, издав звук, похожий на вой сирены, рванул к туалету.
— Петька?! — крикнул Бублик. — Ты чего?!
Ответом был грохот двери и звуки, описывать которые не позволяет литературный этикет.
И тут... тут настала очередь Бублика. Живот его — большой, круглый, вмещающий десятки бубликов, — вдруг издал звук, похожий на раскаты грома. Нет — на извержение вулкана. Нет — на то и другое одновременно.
— О нет... — прошептал Бублик, и лицо его исказилось. — Нет, нет, нет...
Он рванул к туалету, но из-за двери раздался крик Киселя:
— ЗАНЯТО!!!
— ПЕТЬКА, ВЫХОДИ!!!
— НЕ МОГУ!!!
Бублик, зажимая живот, развернулся и побежал. Точнее, попытался побежать — с его комплекцией это выглядело, как движение тектонической плиты. Он устремился к заднему двору, где росли кусты сирени. Верные, надёжные кусты, которые никогда его не подводили.
Но не добежал.
Совсем чуть-чуть не добежал.
Буквально два метра.
Бублик замер, посмотрел вниз, потом вверх, в небо, и произнёс единственное слово, которое в этой ситуации было уместно:
— ...Штаны.
Следующие несколько часов братья провели в режиме, который можно было бы назвать «карусель отчаяния». Они по очереди занимали туалет, а в перерывах лежали на полу кухни и стонали. Пирог, красивый, румяный, стоял на столе нетронутый — от одного его вида братьев выворачивало наизнанку.
— Она... нас... обманула, — простонал Бублик, лёжа на холодных плитках. — Эта рыжая... ведьма... нас... обманула...
— Я же... говорил... не надо... было... её похищать, — стонал Кисель из туалета.
— Ты ничего... не говорил...
— Я... думал...
— Ты... никогда... не думаешь...
Пока братья воевали со своими желудками, пирогом и совестью, мир снаружи не стоял на месте.
Дима заметил исчезновение Риты первым.
Дима — это был парень, влюблённый в Риту так давно и так безнадёжно, что это уже стало частью его личности, как привычка поправлять очки или заказывать американо с молоком. Каждое утро он заходил к Рите, покупал кусок пирога, который ему был не слишком нужен, и пытался завести разговор, который каждый раз упирался в слова: «Ну, мне пора».
Когда утром народ толпился возле пекарни, а пекарня Риты так и не открылась, Дима забеспокоился. Когда она не открылась к обеду — запаниковал. Когда он позвонил ей и услышал «абонент недоступен» — его сердце почувствовало неладное.
Он кинулся к соседям, к знакомым, обзвонил всех. Никто не видел Риту со вчерашнего вечера.
И тут в его голове щёлкнуло.
Он вспомнил, как неделю назад видел Бублика в пекарне Риты. Большой, неуклюжий, он сидел за маленьким столиком и ковырял вилкой пирог, косясь по сторонам. Зачем? Зачем владельцу пекарни идти в чужую пекарню есть пироги? У него свои есть. Может испечь что угодно.
Если бы это был обычный покупатель — ладно. Но это был конкурент. Конкурент, который разорялся. Конкурент, у которого в глазах горел не аппетит, а что-то другое. Что-то нехорошее.
А ещё Дима вспомнил, как видел Киселя с блокнотиком. И как оба брата в последнее время подозрительно часто прогуливались мимо Ритиной пекарни.
«Они что-то с ней сделали», — подумал Дима, и мысль эта была такой ясной и холодной, что он даже не стал её оспаривать.
Он поехал к пекарне «У братьев Кренделей».
Картонный пекарь на входе улыбался своей дурацкой улыбкой. Дверь была не заперта.
Дима зашёл внутрь.
Тихо. Пусто. На прилавке — крошки. За кассой — никого. Из колонок, как обычно, играл шансон, но тихо, еле слышно, будто даже шансону было неловко.
— Эй! — позвал Дима. — Есть кто?
Молчание.
Он прошёл за прилавок, заглянул на кухню. Грязные противни, гора немытой посуды, на столе — пирог, от которого отрезаны два куска. Рядом — какой-то мятый белый цветок и комья засохшей грязи.
Братьев не было. Они в этот момент находились в состоянии, далёком от гостеприимства. Бублик лежал в кустах во дворе, обессиленный, с мокрыми штанами, проклиная тот день, когда решил стать пекарем. Кисель оккупировал туалет и, судя по звукам, не собирался сдавать позиции.
Дима стоял посреди пустой кухни и думал: где искать?
И тут раздался грохот.
Глухой, металлический, откуда-то снизу. Из-под пола.
Дима замер. Прислушался.
Тишина. И снова — бум!
Он огляделся. В углу кухни была дверь. Старая, деревянная, с ржавым засовом. Он отодвинул засов и открыл дверь. Лестница вела вниз, в темноту.
— Рита? — позвал он.
И услышал:
— Дима?!
Дима скатился по лестнице, едва не свернув себе шею.
Подвал был тёмный, сырой и холодный. В углу, в тусклом свете лампочки, которая мигала, как умирающая звезда, стояла тестомешалка. А за тестомешалкой, привязанная верёвкой, сидела Рита.
Она была бледная, уставшая, продрогшая. Рыжие волосы, обычно яркие и весёлые, висели тусклыми сосульками. Губы посинели. Рядом валялось пустое ведро, которое она, очевидно, умудрилась опрокинуть — тот самый грохот.
— Рита! — Дима кинулся к ней, упал на колени и начал развязывать верёвку. Руки его дрожали, узлы не поддавались. Бублик вязал узлы так же, как жил — крепко и бестолково.
— Ты как... ты цела?..
— Цела, — сказала Рита, и голос её дрожал. — Просто холодно очень. И пить хочу.
Дима стянул с себя куртку и укрыл её. Куртка была тёплой, и от неё пахло стиральным порошком и чуть-чуть запахом кофе — американо с молоком.
Рита закрыла глаза и на секунду прижалась щекой к его плечу.
— Спасибо, — прошептала она.
— Пойдём отсюда, — сказал Дима. — Быстро.
Они поднялись по лестнице, прошли через кухню (Рита мельком взглянула на пирог на столе и едва заметно усмехнулась) и вышли через чёрный ход. На улице было солнечно, и Рита зажмурилась — после тёмного подвала свет казался почти болезненно ярким.
— Надо в полицию, — сказал Дима.
— Подожди, — Рита посмотрела на него. — Дай мне день. Просто один день.
Дима хотел возразить, но увидел её глаза — зелёные, упрямые, Ритины — и промолчал.
По дороге домой Рита думала. Она думала о братьях, о подвале, о верёвках и о своей злости. Но ещё она думала о Диме, который не побоялся пойти один, который не вызвал полицию, а просто пошёл и нашёл её. Не потому, что был храбрым. А потому что ему было не всё равно.
Это было... приятно. Очень приятно. Так приятно, что даже злость на братьев немного отступила.
На следующий день дверь Ритиной пекарни открылась, и колокольчик звякнул — но не весело, а как-то жалобно, будто предчувствовал.
В пекарню вошли Бублик и Кисель.
Они были бледны. Они были измождены. Они были настолько жалки, что даже картонный пекарь у их пекарни, казалось, отвернулся от них.
Бублик шёл, держась за живот. Кисель шёл, держась за Бублика. Оба передвигались мелкими шажками, как пингвины на льдине.
— Рита... — начал Бублик. Голос его, обычно громкий и самоуверенный, сейчас был тонким и жалким, как у щенка, которого застукали за жеванием хозяйского тапка. — Риточка...
— Рита Александровна, — поправил Кисель и тут же получил локтем.
— Рита... м
Рита... — начал Бублик. Голос его, обычно громкий и самоуверенный, сейчас был тонким и жалким, как у щенка, которого застукали за жеванием хозяйского тапка. — Риточка...
— Рита Александровна, — поправил Кисель и тут же получил локтем.
— Рита... мы пришли... — Бублик замолчал, сглотнул, и его лицо исказилось, как будто внутри него происходила борьба — борьба между гордостью и кишечником. Кишечник побеждал. — Мы пришли просить прощения.
Он сказал это и заплакал. Бублик, огромный, круглый Бублик, стоял посреди маленькой пекарни и рыдал, как первоклассник, которого не взяли на экскурсию. Слёзы катились по его щекам и капали на прилавок.
Кисель, увидев, что Бублик плачет, тоже заплакал — из солидарности, разумеется.
— Мы идиоты, — всхлипывал Бублик. — Мы... полные... круглые... идиоты...
— Круглые — это точно, — пробормотала Рита, но братья не услышали.
— Прости нас, Ритонька! — выл Кисель. — Мы больше не будем! Никогда! У нас живот болит... вторые сутки... таб.летки не помогают... ни «Ме.зим», ни «Фе.стал», ни акти.вированный уголь... мы целую пачку выпили...
— Две пачки, — уточнил Бублик.
— Две пачки, а всё равно... как только глаза закрываю — вижу туалет... и болото... и тот чёртов цветок...
Рита стояла за прилавком и смотрела на них. Она всё ещё злилась. Ещё бы — холодный подвал, верёвки, страх, ночь без воды и еды. Это не прощается по щелчку.
Но потом она подумала кое о чём.
Она подумала о том, как сама, вроде совсем недавно, пришла к соседке Марии Ивановне — доброй старушке с хромой кошкой и геранью на подоконнике — и сфотографировала её рецепт пирога на свой смартфон втихушку. После этого у неё даже времени не было зайти к Марии Ивановне и извиниться рассказав правду. Даже «спасибо» нормально не сказала.
Выкрала? Ну, не то чтобы выкрала... Но и не то чтобы честно получила. Мария Ивановна потом переехала к дочке в Тулу, и Рита так и не извинилась.
«Может, — подумала Рита, — моё похищение — это расплата. За мою нечестность. За мой грех. А если это расплата за мои грехи... значит, и братьев надо простить».
Она вздохнула. Потом ещё раз вздохнула — для убедительности. Потом вынула два свежих, горячих, только что из печи пирога.
Настоящих. Без каллы.
— Держите, — сказала она, протягивая каждому по пирогу. — Съешьте. Как доедите — всё как рукой снимет.
Бублик уставился на пирог, как на мину.
— А это... точно... не с тем цветком?..
— Это мой обычный пирог. Тот, который вы хотели украсть. Ешьте.
Братья переглянулись. Кисель взял пирог первым — потому что ему, если честно, было уже всё равно: хуже быть не могло.
Он откусил. Прожевал. И — о чудо — живот вдруг замолчал. Впервые за двое суток. Тишина. Благословенная, священная тишина внутри.
— Ванька... — прошептал Кисель с лицом человека, который увидел радугу после потопа. — Помогает...
Бублик, не дожидаясь повторного приглашения, впился в пирог, как акула в серфингиста. Через минуту пирога не стало. А через две минуты — живот Бублика издал последний, прощальный бульк и затих.
— Спасибо, — сказали братья хором.
— И ещё, — добавил Бублик, — мы не будем больше... ну... конкурировать. Нечестно. Мы уже поняли.
— Мы даже вывеску сменим, — подхватил Кисель.
— Не надо менять вывеску, — сказала Рита. — Просто пеките нормально. И не воруйте больше людей.
Братья кивнули и, пятясь, покинули пекарню. Колокольчик звякнул им вслед — на этот раз почти сочувственно.
После той истории Дима и Рита стали видеться каждый день. Раньше Дима приходил за кусочком пирога или булочкой и мучительно придумывал повод остаться. Теперь он приходил — и оставался. Помогал расставлять пироги на витрине, мыл противни, таскал мешки с мукой. Однажды даже попробовал месить тесто, и Рита хохотала так, что распугала голубей за окном: Дима умудрился заляпать тестом весь стол.
Они гуляли по вечерам. Разговаривали. Молчали. Молчать с Димой было так же хорошо, как разговаривать, — а это, как известно, верный признак того, что человек твой.
Рите нравился этот парень. Настойчивый, но не навязчивый. Тихий, но когда надо — решительный. Он не побоялся пойти один в чужую пекарню, не побоялся спуститься в тёмный подвал, и когда развязывал верёвки — руки его дрожали, вроде ничего не получалось, но он упорно продолжал пока не освободил Риту от этих пут.
Через месяц — ровно через месяц после похищения — Дима позвал Риту на прогулку. Была осень. Листья падали. Фонари светили. Всё как в кино, только лучше, потому что по-настоящему.
Они стояли на мостике через речку, и Дима сказал:
— Рита, выходи за меня.
Просто так. Без кольца (оно было, но он забыл его дома, на тумбочке, рядом с будильником, и потом ещё полгода корил себя за это). Без речи. Без вставания на одно колено.
Рита посмотрела на него. Потом на речку. Потом снова на него.
— Да, — сказала она.
И поцеловала его, прямо на мосту, и где-то в кустах выли коты, и где-то хлопнула дверь, и где-то в своей пекарне Бублик уронил поднос с бубликами, но это уже никого не волновало.
Свадьбу сыграли через два месяца, в декабре. Зал украсили гирляндами и — конечно — связками бубликов (это была идея Риты, и она смеялась над ней больше всех).
Гостей было много. Пришли соседи, друзья, постоянные покупатели, почтальон Анатолий Семёнович (который всегда брал два пирожка с капустой «на дорожку»), и даже кот Барсик из соседнего двора затесался и стащил котлету со стола.
Рита была в белом платье и выглядела так, будто её саму только что достали из печи — румяная, сияющая, золотистая. Дима стоял рядом в костюме, который был ему чуть велик, и улыбался так, как будто выиграл в лотерею.
А в разгар вечера, когда тамада уже охрип, а гости уже расстегнули верхние пуговицы, в зал вкатили ТОРТ.
Огромный. Пятиярусный. С кремовыми розами, марципановыми фигурками и надписью: «Рите и Диме — совет да любовь! От братьев Кренделей».
Торт был привезён на специальной тележке двумя курьерами, потому что сами Бублик и Кисель постеснялись прийти. Но к торту была приложена записка, написанная корявым почерком Бублика:
«Дорогие Рита и Дима! Поздравляем вас! Торт сделан без каллы болотной. Проверено лично. Дважды. Простите нас ещё раз. Ваши бывшие идиоты, Иван и Пётр».
Рита прочитала записку вслух, и зал хохотал пять минут.
Торт, к слову, оказался великолепным. Видимо, братья вложили в него все свои навыки и всё раскаяние — а этого хватило бы на десять тортов.
Дима и Рита разрезали его вместе, и Дима сказал:
— Знаешь, а эти Кренделя не такие уж плохие пекари.
— Не такие, — согласилась Рита. — Просто немножко заблудились.
Она откусила кусок торта и улыбнулась.
Он был вкусный. Не такой, как её пирог, конечно. Но вкусный.
А настоящий секрет пирога она так никому и не рассказала.
Потому что секрет был очень простой — тот, который никто и никогда не воспринимает всерьёз:
Это любовь. Немного корицы, да и парочку секретных ингредиентов.
27.03. 2026 год.( МИЛЕНА ДОБРОВА + ИНТЕЛЛИГЕНТ ).
Друзья 💖💖💖, мы с моим другом благодарим вас всех, кто читает наши произведения. Мы ждём вашего мнения и комментариев, для нас это очень важно.💖💖💖💖💖💖💖💖💖
А сейчас предлагаю посмотреть очень красивый клип моего очень хорошего друга Владимира.💓💓💓💓💓💓💓💓💓💓💓
ВСЕМ МИРА, ДОБРА И СВЕТА 🕊️ 🕊️ 🕊️ 🕊️ 🕊️
БЕРЕГИТЕ СВОЮ ЛЮБОВЬ И ДРУГ ДРУГА 🌹 🌹 🌹 🌹 🌹
С ЛЮБОВЬЮ К ВАМ ВАША МИЛЕНА 💖 💖 💖 💖 💖